Довёз Варю до дома, поднялся с ней, подождал пока закроется дверь и щёлкнет замок.

Постоял в тишине лестничной клетки.

«Дочь дома. Теперь Ленинградская. Что я скажу Маргарите? Правду про Морозова. Остальное она сама вытащит, если захочет. А она захочет» — ухмылка сама собой появилась на лице.

От лица Риты

Артём ушёл к себе — не сказал ни слова лишнего, просто встал, собрал тарелки, сполоснул под краном, как делал дома, и закрыл за собой дверь. Я слышала, как он возится там — то ли книгу листает, то ли телефон. Живой. Тихий. Справляется по-своему.

Я занялась разными бытовыми мелочами — трудотерапия всегда помогает “перемолоть» мысли.

«Я убила двух людей».

Вот так — без предисловий, без обёртки. Я убила двух людей, и с этим теперь надо как-то жить. Отец всегда говорил: «В нашем мире не бывает чистых рук, Маргоша. Либо твои руки в чужой крови, либо твоя кровь на чужих руках».

Я ушла тогда из его мира.

Выходит, вернулась.

«Что со мной произошло сегодня? Я ведь не думала — действительно не думала. Когда носила с собой оружие, я не планировала из него стрелять. Это скорее было для успокоения. Взяла пистолет, вышла и... как автомат. Как будто что-то включилось внутри, что было выключено шестнадцать лет. Что-то, что в меня вложил отец, прежде чем я сбежала. Что-то, что никуда не девалось. Господи. Я ведь не жалею. И от этого еще хуже. Я ужасный человек?».

Это пугало больше всего. Я сидела на кухне в чужой квартире, пила чай, смотрела на снег — и внутри было не раскаяние, не ужас, не ночной кошмар заранее. Усталость — да. Пустота — немного. Но не сожаление.

«Отец смеётся сейчас где-то со своей извечной сигарой».

Звонок в домофон.

Я знала, что это он. Раньше, чем нажала кнопку, раньше, чем услышала голос Грома снаружи. Просто знала. Тело поняло раньше головы, без всякого предупреждения: между рёбер что-то натянулось, и дыхание стало чуть-чуть короче.

«Вот только этого не надо. С каких пор они вообще предупреждают? Всегда заходил со своими ключами!».

— Открывайте, Марго, — пророкотал Гром.

Ткнула с остервенением в кнопочку.

Ждала, пока поднимается лифт. Смотрела на закрытую дверь. Потёрла ладони о джинсы — нет, не от волнения. Просто привычка.

“Черт. Так и не сняла магазинскую одежду!”

Подошла к зеркалу и нащупав ценник, оторвала его, не щадя. Раньше всегда аккуратно срезала. А сейчас пофиг. На джинсах не хотел отрываться, пришлось идти на кухню за ножом.

Он вошёл без стука. Я замерла с ножом посреди кухни, держа второй рукой бирку на штанах. Игорь глядя на меня застыл в шоке, а через секунду бросил:

— Рита, это лишнее.

— Согласна, лишнее, — язвительно улыбнулась я, прекрасно поняв, что он подумал, видимо, рехнулась баба на нервной почве. Потом демонстративно отрезала бирку на джинсах.

Кардинал с показным облегчением выдохнул. Зелёные глаза спокойные, внимательные. Всё замечающие. Как и мои.

Снял пальто, повесил в прихожей, снял туфли и вошел в белых носках.

“Неожиданно. Кто зимой носит белые носки под черную обувь?”

— Как дети? — спросил, не двигаясь с порога.

— Алиса спит. Артём у себя.

— Ты поела?

— Артём накормил.

Что-то мелькнуло в его взгляде — не улыбка, но почти.

— Молодец.

— Игорь, — сказала я ровно. — Мне нужен мой пистолет.

Пауза.

— Чай есть?

— Не уходи от темы.

Он уже шёл к островку рядом с электрочайником — мимо меня, в двух шагах, и я почувствовала запах — холодный воздух, дорогой одеколон, что-то ещё своё, неуловимое — и всё моё тело немедленно отреагировало так, как не должно было. Бёдра сжались. Я выпрямила спину.

«Нет. Не сейчас. Никогда».

Замерла, словно каменное изваяние. Он уже нашёл кружку, открыл кран — знает, где что стоит. Конечно знает, это его квартира.

— Пистолет у меня дома, — сказал, не оборачиваясь. — Вынул магазин в ТЦ, убрал в карман, а сам ствол... оставил дома после того, как мы заехали с Варей.

«Врёт», — подумала я мгновенно и уверенно. Не знаю, откуда уверенность — просто знаю. Слишком ровный голос. Слишком спокойно. “Зачем упомянул про дочь? Хочет поговорить о ней? О моих отношениях с ней? Про поведение Артема относительно Варвары или про случившееся сегодня? Плевать! Уводит тему!”

— Отдай завтра.

— Давай сегодня съездим, — повернулся, облокотился на столешницу, скрестил руки на груди. — Это пять минут. Возьмём Грома.

— Нет.

— Рита, — словно устал от меня протянул Кардиналов.

“Когда это произошло? После чего мы стали с ним разговаривать словно близкие друзья?”

— Нет, — повторила твёрдо. — Если ствол у тебя дома, привези завтра. Ничего с ним за ночь не случится.

Он смотрел на меня — несколько секунд молча. Потом кивнул. Медленно, с каким-то внутренним усмешкой, которую я скорее почувствовала, чем увидела.

— Хорошо. Завтра.

«Не отдаст». Я чувствовала это так же уверенно, как первое — но это уже отдельный разговор, и не сегодня.

— Садись, — сказал он. — Поговорим.

— Стоять удобно.

— Рита, садись.

Я села. Не потому что он сказал — просто потому что ноги и правда гудели от напряжения находясь в одной позе, и стоять смысла не было. Он подошёл к столу, поставил свою кружку, сел напротив.

Молчал секунду глядя в стол. Потом так же не поднимая глаз достал из нагрудного кармана кольцо и положил на стол передо мной. Потом заговорил — без предисловий:

— Морозов мёртв. Я нашёл его в Доминикане. Допросил. Казнил лично.

“Жестко! Что, все? Рита убила двоих и вокруг ее психики больше не надо водить хороводы? Какое облегчение!”

Я не пошевелилась. Смотрела на него, на кольцо. Внутри было что-то странное, потому что я ждала этих слов, готовилась к ним, а они всё равно ударили как-то неожиданно. Не болью,нет. Чем-то другим. Облегчением? Пустотой? Я не могла назвать это точно.

— Ты же говорил, что Морозов лишь как-то замешан.

— А оказалось, что он своей жадностью сломал чужую отлаженную систему.

«Мёртв. Человек, который убил Максима, мёртв. Это должно что-то значить, правда? Должно закрыть что-то внутри, поставить точку. А вот не ставит почему-то».

Я протянула руку к кольцу и посмотрела на знакомую внутреннюю гравировку с моим именем. Надела на безымянный палец левой руки.

— Что он сказал?

Игорь помолчал секунду, не уходя от ответа, просто будто взвешивал, как именно это говорить.

— Всё сказал. Под давлением, но сказал. Власов, Смирнов, Герова — он убил их троих. Сам, лично. Они были курьерами, но не знали об этом — ездили, подписывали документы, передавали наличку. Одноразовые. Твой Максим единственный из этих троих, кто имел постоянную работу в устоявшейся компании. Тех вообще наняли в однодневки, чисто для этой цели. Они, скорее всего, не знали полной картины, не понимали, во что влезли. Обычные люди, которым предложили подработку или повышение — они согласились. А он их потом убрал, потому что они были лишними свидетелями, когда решил забрать деньги себе. Назвал их, — пауза, голос у него стал каким-то тяжёлым, — расходным материалом. Биологическим мусором.

Я смотрела на столешницу перед собой.

«Расходный материал. Вот так. Максим ездил на работу, привозил Алисе игрушки, ходил с сыном на футбол, звонил мне с дороги, любил нас и свою жизнь — и был для этого человека расходным материалом. Просто деталью в схеме, которую можно выбросить, когда перестала быть нужной».

— Зачем ему было столько? — спросила я тихо, не совсем понимая, зачем вообще спрашиваю. Какой ответ сделает это менее чудовищным?

“А столько это сколько?”

— Сын живёт в Америке. Внучка родилась с пороком сердца, дорогая операция. Говорил про дом, про пенсию — что заслужил. — Игорь смотрел на меня внимательно, и в голосе не было ни осуждения, ни оправдания, просто факт, который он мне давал и позволял самой решать, что с ним делать. — Ты хочешь спросить, пожалел ли я его из-за этого?