Мы ели молча. Суп был вчерашний, чуть пересоленный, но съели все.

— Мам, — сказал он, когда я поставила тарелку. — Мы отсюда уедем?

— Да, скоро, — с уверенностью.

— Куда?

— Купим квартиру. Риелтор уже прислала несколько вариантов. Хорошие — и по цене, и по расположению, и место есть. Посмотрим в ближайшие дни. Она сказала, что на нашу квартиру нашлись покупатели. Наняла людей, наши вещи уже складывают и они будут храниться в небольшом арендованном боксе. Как только мы переедем, заберем свои вещи. Сейчас все время укладывается именно в юридические проволочки.

Он кивнул. Снова уставился в тарелку.

— Лучше подальше отсюда, — сказал тихо. — От всего этого. Я хочу поменять школу обязательно.

«Я знаю, сынок. Я знаю. Ты так же, как и я пытаешься бежать от этого всего и… от нее тоже. Мой хороший. Как бы я хотела уменьшить твою боль».

— Договорились, — сказала я, хотя голос предательски сел. — Первые дни весны — уже на своём месте. Обещаю.

От лица Кардинала

Женькин звонок застал меня у машины.

Варя сидела внутри — я видел через тонированное стекло размытый силуэт, неподвижный, и это беспокоило меня куда сильнее, чем если бы она плакала. Слёзы — это выход. Это движение. А вот такая неподвижность после шока — это уже другое.

Тут же вспомнилась сидящая у окна в ступоре Маргарита и я дернул головой, чтобы отогнать эту мысль. Сейчас я нужен дочери.

— Говори, — бросил в трубку, закурил.

— По нападению, Игорь Игоревич. Исполнителей я поднял. Крытый точно.

Выдохнул дым медленно. Смотрел в ледяное небо над крышами — серое, глухое, февральское.

«Крытый».

Пять лет под моей рукой. Пять лет — исправный, управляемый, предсказуемый. Ни одного серьёзного разговора, ни одного открытого конфликта. Именно поэтому я и не смотрел в его сторону особо — когда человек не скрипит и не выпирает, на него перестаёшь обращать внимание. А зря. Потому что под этой предсказуемостью что-то копилось — тихо, методично, как вода под льдом копит давление. Астраханский вопрос третий месяц висит в воздухе. Я поднимал его дважды — получал одно и то же: «Разбираюсь, Игорь Игоревич, дайте немного времени». Я давал. Снова давал. А он снова тянул, уходил от прямого ответа, делал вид, что вопрос сложнее, чем на самом деле. Я чувствовал, что там что-то гниёт — но не видел ещё, что именно и насколько глубоко. Может следует быть пожоще? А то что-то дермецо полезло со всех щелей. А у меня оказалось непозволительно много слабых мест.

Теперь — Варя.

Детей не трогают. Это правило не из благородства — из прагматики: без него любой порядок рассыпается, любая договорённость теряет смысл. Все это знают. Крытый знал. Пять лет знал — и всё равно решил, что можно. Значит, либо совсем потерял голову, либо ставки у него настолько высоки, что он посчитал риск приемлемым. И вот это — второй вариант — меня интересовал куда больше первого. Что там у него за ставки? Что он выстраивал за моей спиной всё это время, пока я давал ему время на астраханский вопрос? Что у него перевесило жизнь моей дочери?

— Посредники есть? — спросил.

— Пока только верхушка, работаю дальше.

— Мне нужна вся цепочка, Женя. От Крытого до последнего исполнителя, каждое звено. И поподробнее про астрахань — людей, деньги, брожения за последние полгода. Хочу видеть всю картину.

Короткая пауза.

— Подозреваете связь?

— Пока не знаю. Но я давно не верю в совпадения.

— Понял, займусь.

Убрал телефон. Докурил. Бросил окурок в снег.

Торопиться нельзя — это я понимал отчётливо. Крытый не одиночка: под ним люди, район, структура, которая работает и кормится. Если дёрнуть неаккуратно — часть уйдёт, часть залижет следы, и я получу полкартины вместо целой. А так работать — грязь по всей области расползется. Не через решето же их просеивать.

Открыл дверь машины, сел.

Варя всё так же сидела у окна, прижавшись щекой к холодному стеклу, смотрела куда-то в пространство между домами. Надины глаза, голубые, сейчас красные и опухшие — она больше не плакала, но это было ненастоящее спокойствие, я знал этот вид.

— Пап, — сказала тихо, не оборачиваясь.

— Да, солнышко.

— Лёша с Мишей выживут?

— Выживут, — сказал я так, как говорю вещи, которые не обсуждаются. — Врачи в «Рубеже» знают своё дело. Они крепкие ребята.

Она помолчала, глядя в стекло.

— Они не успели. Всё случилось так быстро, что они просто не успели, и я не понимаю, как это вообще... — Голос сорвался, она сглотнула. — Рита не растерялась совсем. Я видела её лицо, пап. Она просто вышла из примерочной и... она же совсем не обязана была. Это же не её дочь, я ей вообще никто. Я вся тряслась и плакала. Она ведь тоже боялась. Я видела, как дрожали ее руки, пока она искала пистолет в сумочке. А потом… словно переключилась. Стала жесткой и хладнокровной. Она уверенно стреляла в людей так, словно это мишени в тире, пап.

Я промолчал. А что мог сказать? Что она заставила себя стать хладнокровной, чтобы выйти из ситуации победителем? Что неважно, кто был на месте Вари. Я уверен, будь там любая другая девчонка, Маргарита поступила бы так же. Варвара вроде и взрослая, во всю уже парням глазки строит, но по нашим меркам она еще ребенок. А защита детей всегда приоритетна. И сбежала Рита из ТЦ, забрав детей, скорее всего, по той же причине — приоритет.

— Я была такой дурой. Всё, что я ей наговорила — это было... — Она наконец повернулась, посмотрела на меня, и в глазах было что-то такое, от чего мне стало не по себе. — Прости меня, пап. За всё это. Я так скучала по тебе. Мне столько всего хотелось тебе рассказать. И когда я увидела ее в халате, с мокрыми волосами в нашей корпоративной квартире. У меня словно все предохранители слетели и накопленное полилось ей на голову. Потому что в тот момент она была виновата во всем. Мне теперь так стыдно, — с последними словами дочь сжала края свитера Риты, который был все еще на ней и заплакала. — Я ведь Теме такие гадости сказала. Кто меня за язык тянул?! Правильно он назвал меня. Сука и есть.

— Как ты сказала? — напрягся я. Это щенок назвал так мою девочку?

— Пап, ему было больно от моих слов. Это видно было. Его аж перекосило. Я очень постаралась. Он впервые просто подошел ко мне первый, заговорил, улыбался, — малышка нежно отстраненно улыбнулась и я поморщился. Выросла девочка. — Мне потом от самой себя было мерзко, — губешки скривились в отвратительной гримасе.

— Что же ты такого ему сказала?

— Неправду, — прошептала онемевшими губами, стараясь не смотреть мне в глаза. Хотя я всеми силами старался поймать ее взгляд.

— Варвара!? — надавил я.

— Я сказала, что ты… трахаешь его мамашу, — я аж откинулся от этих слов на спинку сидения, глядя в одну точку на подголовник сидения напротив. — И что это не дает ему права так просто подходить ко мне и заговаривать со мной. Он теперь не простит меня, да?

— Простит, — прошептал не веря я. Так вот почему Марго так теперь шарахается от меня, как от чумного. Чтобы не воплотить в жизнь пророчество Варвары. Так как увидела реакцию детей.

— Думаешь?

— Ты ему нравишься, поэтому простит.

— А Маргарита Арсеньевна?

— Ты уже попросила прощения там, в магазине.

— Я у тебя просила.

Я помолчал. Потом взял её за руку — холодную, несмотря на перчатки.

— Ты поняла, что была неправа — это и есть главное. Всё остальное — уже в прошлом. Если так сложится, что вы с ней встретитесь еще наедине, поговоришь с ней. Если не передумаешь.

— Не передумаю, — а вот в этом взгляде я узнал собственный и усмехнулся.

Гром тронул машину.

Я смотрел в окно, пока мелькали улицы, но думал о другом. О Крытом, который пять лет сидел тихо и копил что-то своё. О том, что Астраханский вопрос, скорее всего, не просто халатность и не просто неудобная тема — там что-то есть, что он не хочет, чтобы я увидел. Обязательно увижу — весь вопрос только в том, сколько он ещё успеет спрятать до того момента.