— У меня свои методы.

Рита продолжала плакать, но удары слабели, крики затихали. Обмякла, вцепилась в рубашку, всхлипывала, как ребёнок.

— Он умер... он умер... Ушёл. Бросил нас.

Гладил её по голове, говорил тихо:

— Всё. Выплакалась? Хорошо. Теперь спи.

Рита закрыла глаза, дыхание выравнивалось. Это не было выполнением моего приказала. Просто такие вспышки долго не длятся. Максимальный ресурс быстро истощается.

Засыпала прямо в руках — этот всплеск эмоций отнял все силы.

Аккуратно уложил её на диван, снял с кресла плед, накрыл. Рита свернулась калачиком, прижала кулаки к груди, лицо мокрое от слёз.

Выпрямился, посмотрел на Машу:

— Пусть спит. Проснётся часа через три-четыре. Будет лучше. Не сразу, но лучше.

Маша вытерла слёзы, кивнула:

— Я... я не знаю, как вас благодарить. Врач говорил, что нужен шок. Вы же... вы же не били её, правда?

— Ну что вы. Я не бью женщин.

От лица Маши

Я едва не спросила «А мужчин?», но заставила себя молчать, вдруг усомнившись, что это коллега Риты.

Он вышел из комнаты, надел пальто, застегнул пуговицы:

— Она просто не давала себе права горевать. Держалась слишком долго ради детей. Всё это внутри рвало её. Теперь отпустило. Проснётся — будет плакать, но это нормально. Пусть плачет. Это лечит.

Я кивала, вытирая слёзы:

— Спасибо вам, Сергей. Огромное спасибо. Вы надолго приехали?

— Приехал?

— Риточка говорила, вы в столице живёте.

— Ах да, приехал. Нет, не надолго. Всего хорошего.

— И вам. Спасибо ещё раз.

Вышел, дверь закрылась за ним.

Стоял в подъезде, прислонился к стене, закрыл глаза.

«Что это было? Зачем я поцеловал её? Это был метод? Кого ты обманываешь, Игорь?! Шоковая терапия. Щека всё ещё жжёт от пощёчины. Хватит. Я проверю, что она знает о деньгах. Предупрежу, если нужно. Защищу, если придётся. Всё. Больше ничего.»

Я понял, что предложение о работе на меня для этой женщины будет очень плохой идеей. При чем для нас обоих. Но внутри что-то сопротивлялось — тревожное, непонятное, от чего хотелось сбежать.

От лица Риты

Проснулась от того, что кто-то гладил меня по голове.

Веки тяжёлые, словно свинцовые. Открыла глаза — свет резанул по зрачкам, зажмурилась, застонала.

— Ритусь, ты проснулась, — голос Маши был далёким, приглушённым, словно доносился из-под воды. — Как ты?

Попыталась сесть, но тело не слушалось. Руки ватные, ноги онемевшие, шею ломит. Голова раскалывалась — пульсирующая боль в висках. Горло саднило, будто проглотила битое стекло. Глаза опухшие.

«Я жива. Я чувствую. Больно.»

— Что... что произошло? — прохрипела я. — Меня сбила машина?

Маша протянула стакан воды:

— Пей. Медленно.

Взяла стакан дрожащими руками — пальцы не слушались, словно чужие. Приложила к губам, сделала глоток. Вода холодная, обжигает горло. Поморщилась, но выпила ещё.

— Ты кричала. Очень долго. Потом уснула, — Маша погладила меня по руке, и я вздрогнула от прикосновения — кожа чувствительная, как после ожога.

Попыталась вспомнить. Туман в голове. Потом... лицо мужчины. Зелёные глаза. Губы на моих губах — жёсткие, чужие, властные. Он словно пытался вытянуть мою душу через рот. Я ударила его. Кричала. Плакала.

— Он... он меня поцеловал, — выдавила я, и в груди сжалось — не от стыда, а от злости.

— Я не знаю, что он делал. Поцеловал? — Маша странно посмотрела на меня. — Тебя два врача смотрели, сказали шок. Ты несколько дней сидела, глядя в окно, и прерывалась, только если я тебя буквально силой утаскивала. Сергей. Твой коллега. Он пришёл, поговорить о чём-то. Ты взорвалась. Я не знаю, видела — он меня на кухню за водой отправил. Но это тебя вытащило, Рит. Ты вернулась.

Сергей? Какой Сергей?

«Игорь. Это был Игорь.»

Закрыла лицо руками, ощутила шершавость ладоней на щеках — сухая кожа, потрескавшаяся. Пальцы пахли чем-то кислым — потом, страхом, слезами.

— Боже, какой кошмар.

— Рит, это не кошмар. Это спасение. Ты четыре дня сидела как истукан. Дети страдали. Артём... Артём ужасно себя ведёт. Алиса плачет по ночам. А ты даже не реагировала.

Опустила руки, посмотрела на Машу — свет слишком яркий, глаза слезятся, но вижу её лицо: усталое, осунувшееся, в морщинах беспокойства.

— Дети... где они?

— Алиса в садике. Артём в школе. Сейчас заберу Алису, потом Тёму.

Кивнула, встала на ватных ногах. Пол холодный под босыми ступнями, пошатнулась, схватилась за спинку дивана. Кровь отлила от головы, потемнело в глазах, звенит в ушах.

— Рит, ты уверена? Может, полежишь ещё?

— Нет, — выпрямилась, глубоко вдохнула — воздух холодный, щиплет в носу. — Я хочу с Артёмом поговорить. Когда он вернётся. Надо привести себя в порядок.

Маша обняла меня — тепло её тела, запах её духов — что-то цветочное, сладкое. И вдруг я поняла, что чувствую снова. Не пустоту, а жизнь. Боль, усталость, страх — но это жизнь.

— Хорошо. Это правильно. Он тебя ждёт, Рит. Очень ждёт.

— Машенька, прости меня. Я не знаю, как так получилось. Спасибо! Спасибо тебе огромное. Я не знаю, если бы не ты…

Через час Маша привела Алису из садика.

Дочка вбежала в комнату — топот маленьких ног по паркету, писк голоса — увидела меня и замерла:

— Мама?

Присела перед ней — колени хрустнули, мышцы ног заныли. Обняла Алису, уткнулась носом в её волосы — пахнет детским шампунем, сладким, фруктовым. Тёплое маленькое тело прижалось ко мне, ручки обхватили шею.

— Привет, моя лисичка.

Алиса уткнулась мне в плечо:

— Мама, ты больше не грустная?

Провела рукой по её спинке — тонкие косточки под кофточкой, быстрое дыхание.

— Я всё ещё грустная, солнышко. Но я с тобой. И не уйду.

Алиса крепче обняла меня:

— Хорошо.

Рядом Митя жался к Машке. Я ему подмигнула, и мальчишка заулыбался.

«Кошмар. Рита, ты детей испугала своим поведением.»

Артём вернулся из школы в четыре часа.

Хлопок двери, шаги тяжёлые, злые. Зашёл в квартиру, увидел меня на кухне, остановился в дверях. Лицо каменное, взгляд колючий. Дикобраз мой, отчаянный. Я встала — ноги всё ещё слабые, но держат.

— Привет, Тёма, — сказала я тихо.

Он молчал. Слышала его дыхание — резкое, частое, как у загнанного зверя.

— Присядь, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Артём бросил рюкзак на пол — глухой удар — сел за стол, скрестил руки на груди. Я села напротив, сжала руки в замок — ладони вспотели, пальцы дрожат.

— О чём?

— О том, что я не была с тобой эти дни. Не была с Алисой. Я ушла. И это неправильно. Прости меня. Я не должна была вас бросать. Но это был не сознательный выбор. Понимаю, что ты обижаешься или даже сердишься.

Артём смотрел в стол, молчал. Видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки.

— Тёма, скажи что-нибудь.

Он резко поднял голову, глаза полные злости:

— А что говорить?! Папа умер! Ты сидела как... как зомби! Алиска плакала, а ты даже не слышала! Я пытался... я пытался всё сам, но не мог! Всё как-то не так, иначе. Меня всё бесит. Ребята в школе шушукаются. Все знают, что у меня отец умер. Учителя смотрят на меня чуть ли не плача. Я домашку не сделал, мне даже двойку никто не поставил. Все вокруг какие-то странные, про игры разговаривают, про девчонок…

Голос сорвался, он отвернулся, вытер слёзы рукавом.

— Это не они странные, родной, — поймала ладони сына, которые он держал на столе. — Это просто мы теперь другие. Немножко надломленные.

Встала, подошла к нему — ноги несут, но трясутся. Положила руку на его плечо — тёплое, напряжённое, дрожащее.

— Прости меня, Тёма. Я не могла. Я просто... не могла. Но теперь я здесь. И я не уйду. Обещаю. Я не брошу тебя, сынок.

Артём дёрнул плечом:

— А если уйдёшь? Как папа? Он тоже обещал вернуться! И умер!

— Это был не его выбор, — сказала я твёрдо, и голос не дрогнул. — И сейчас мы с тобой живы. Алиска у нас есть, а мы у неё. Теперь ты будешь старшим мужчиной у нас в доме. Тебе пришлось из-за всего этого внезапно повзрослеть. Быстрее, чем должно было быть.