«Не стерпел все же»

Остался один в кабинете, смотрел в окно и думал:

«Почему я иду сам? Громов прав — Дмитрий мог бы проверить. Да кто угодно. У нас каждый третий так запудрит женщине мозги, что она сама всё расскажет, ещё и расписку даст. Зачем мне лично? Как кадр она уже проблемная.»

Но что-то внутри не соглашалось.

Сжал кулаки, встал из-за стола.

«Хватит сопли наматывать на кулак. Иду, проверяю, ухожу. Всё.»

Взял телефон, набрал номер:

— Дмитрий? Подготовь машину и вызови пару ребят. Еду на Ленинградскую.

От лица Маши

Сидела на кухне, телефон прислонён к стеклянному чайнику, на экране — лицо мужа, Андрея. Чёрные волосы, загорелое лицо, усталые глаза.

— Маша, как ты там? Как Митька? — голос шёл с задержкой, связь слабая.

Вздохнула, потёрла переносицу:

— Митя нормально. В садик ходит, хулиганит, как обычно. Вчера воспитательница жаловалась — опять девочку за косичку дёрнул. Я с ним поговорила, но ты же знаешь нашего сорванца. Скучает по тебе, спрашивает, когда папа вернётся.

Андрей улыбнулся устало:

— Передай ему, что папа его любит и привезёт подарок. А ты как? Держишься?

Помолчала, потом тихо сказала:

— Я нормально, но с Ритой всё плохо. Очень плохо. Я уже не знаю, что и делать. Она словно ушла вслед за ним.

— Всё так же?

— Хуже. Похоронили Максима два дня назад. Рита с тех пор... как истукан. Сидит у окна, в одну точку смотрит. Ни ест, ни спит, только если заставлю. Детей почти не замечает. Артёмка злой ходит, на всех огрызается, в школу через силу тащится. А Алиса... Алиса по ночам плачет, маму зовёт, хоть и не знает ничего. Но ребёнок чувствует. А Рита даже не реагирует. Я пытаюсь их обоих успокоить, с Митькой моим справляюсь, но троих детей одна — это тяжело, Андрюш. Очень тяжело. Я словно нахожусь в эпицентре какого-то смерча и всё вокруг только нагнетается.

Андрей помолчал, потом тяжело выдохнул:

— Врача вызывала?

— Вызывала. Пришёл вчера, осмотрел. Говорит — посттравматическое состояние, ушла в себя. Такое бывает при потере близких. Психолог нужен, говорит, чтобы растормошить. Я приглашала частника, но она на него даже не взглянула. Никак не шла на контакт. Специалист по мозгам сказал то же, что и терапевт: нужна встряска, ещё один шок.

— Может, её родителям позвонить?

Покачала головой:

— Она про родителей не говорит. Вообще. Как отрезало. Я знаю только, что отец где-то есть, но они не общаются. Мать умерла давно. Больше никого. Я даже номера не знаю.

Андрей потёр лицо рукой:

— Машуль, я ничем не могу помочь — контракт до марта. Если сорвусь — деньги не заплатят, а у нас самих ипотека, кредит за машину...

— Я знаю, Андрюш. Не переживай. Я справлюсь. Как-нибудь, — улыбнулась через силу. — Я буду не я, если не найду способ её растормошить.

— Ты молодец. Ты у меня сильная.

— Угу. Сильная, — вытерла слёзы. — Ладно, иди работай. Связь у тебя плохая, до марта ещё долго. Береги себя.

— И ты. Целую. Митьке привет от папы, что люблю его.

«А меня?»

— Передам, и мы тебя любим, — экран погас.

Осталась одна на кухне, смотрела на потухший экран телефона.

«Сильная. Да. Только силы уже нет. Рита разваливается, дети страдают — и её, и мой. Митька чувствует, что что-то не так, вчера спросил: 'Мама, а почему тётя Рита всё время грустная?' Что я ему скажу? Что её муж умер, а она сошла с ума от горя? Боже, помоги.»

Встала, налила себе остывший кофе, выпила почти залпом. Невкусно, но нужно взбодриться.

Звонок в дверь.

Вздрогнула, поставила чашку, пошла открывать.

«Кто это? Соседи?»

Открыла дверь.

На пороге стоял зеленоглазый брюнет чуть старше нее — высокий, широкоплечий, в дорогом тёмном пальто. Обычно у таких “жгучих мачо” взгляд с поволокой, но у этого лицо было жестким. Взгляд внимательный, изучающий.

— Добрый день, — сказал он спокойно. — Маргариту можно увидеть?

— Вы с её работы? — тут же подкинула идею, и мужчина подхватил.

— Да, с работы.

— Сергей, наверное? Ритка про вас рассказывала.

— Он самый, — соврал Кардинал. — Так можно увидеть Риту?

Вздохнула с облегчением:

— Ой, Сергей! Заходите, заходите, — распахнула дверь шире. — Только... она сейчас не очень. Совсем не очень.

Мужчина вошёл, снял пальто, повесил на вешалку. Заметила дорогой костюм, начищенные туфли.

«Программисты, что ли, сейчас так одеваются? Хотя Рита говорила, что он в Москве живёт.»

— Что случилось? — спросил он, поворачиваясь к ней.

Вздохнула, прислонилась к стене:

— Мужа схоронили два дня назад. И с тех пор... как истукан. Сидит у окна, в одну точку смотрит. Детей почти не замечает. Врач сказал — шок, надо выводить, и психолог подтвердил. Но как выводить… Не детей же калечить, чтобы её инстинкт вывел.

Голос дрогнул, отвернулась, вытерла слёзы.

Мужчина кивнул, посмотрел в сторону гостиной:

— Понятно. Можно мне с ней поговорить?

— Конечно, конечно. Она там, в гостиной. Только... не знаю, поможет ли. Она ни на что не реагирует, — всхлипнула.

— Попробую. Принесите, пожалуйста, стакан воды.

— Да, конечно, сейчас, — кивнула и пошла на кухню.

От лица Кардинала

Проводил её взглядом, потом повернулся и направился в гостиную.

Рита сидела на диване у окна. Серая, пустая, неподвижная. Волосы кое-как приглажены, лицо бледное, глаза красные, но без слёз. Взгляд устремлён в окно, но она словно ничего не видела.

Остановился в дверях, смотрел на неё несколько секунд.

«Нет, так не должно быть. Она совсем ушла? Как будто душу из неё высосали.»

Подошёл, сел рядом на диван:

— Рита.

Никакой реакции.

— Маргарита Арсеньевна.

Она медленно повернула голову, посмотрела пустым взглядом. Словно сквозь него, как через призрака. Несколько потускневших рыжих локонов упали на лицо — убрал их. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно.

«Почему я это делаю? Это не должно быть личным. Есть большая вероятность, что она замешана в отмыве денег. Но разве похожа она сейчас на человека, который получил миллионы? Спектакль? Для кого?»

Наклонился ближе, заговорил тише:

— Рита, вернись. Здесь твои дети. Артём и Алиса. Им нужна мать.

Ничего. Пустота в глазах.

— Ты слышишь меня?

Рита моргнула. Медленно. Потом снова отвернулась к окну.

Выдохнул, сжал кулаки. Не терплю чувствовать себя бессильным.

«Она не вернётся словами. Слишком глубоко ушла. Нужен шок.»

Резко схватил её за плечи, развернул к себе.

И поцеловал.

Жёстко, без нежности, почти грубо. Сжимал плечи, вдавливал ее в себе изо всех сил.

«Это метод. Не более.»

Но что-то внутри сжалось — от вкуса её губ, от тепла её кожи, от того, как она застыла.

«Хватит. Отпусти. Не поможет!»

Секунда. Две.

Потом словно лава накатила изнутри.

Глаза распахнулись шире. Она резко оттолкнула меня, вырвалась, ударила по лицу со всей силы — звонкая пощёчина эхом разнеслась по комнате.

Почувствовал жжение на щеке, привкус крови во рту — губу разбила.

«Молодец, девочка. Боец!»

Ожила. И это главное.

Она закричала.

Громко, дико, страшно. Как раненый зверь. Слёзы хлынули потоком, она била кулаками в грудь, царапала, кричала нечленораздельно — всё, что держала внутри четыре дня, вырвалось наружу.

— Как ты смеешь?! Как ты смеешь меня целовать?! Максим! Максим! Максим умер! Он умер! Его нет! Его убили! Какие-то мрази убили моего Максима!

Маша прибежала из кухни, выронив стакан — тот разбился на полу, вода разлилась.

— Что происходит?! Господи, Рита!

Крепко держал бьющуюся в истерике женщину, прижимал к себе, не давая вырваться. Говорил Маше спокойно, не повышая голоса:

— Всё хорошо. Сейчас проорётся, выпустит всё что держала — и уснёт. Потом будет нормально.

Маша стояла в дверях, прижав руку ко рту, глаза полные слёз:

— Как... как у вас это получилось?!