Подошёл к креслу. Встал за спиной, положил тяжёлые ладони мне на плечи и поймал мой взгляд в зеркале.

Мы смотрели друг на друга молча.

Я видела, как он смотрит — на свою рыжину в моих волосах, у него самого уже давно перебитую сединой. На глаза, которые были не его — мамины. На то, что узнаёт в моём лице что-то своё и что-то чужое одновременно, и это его и радует, и колет — я по его лицу видела, хотя он бы никогда этого не сказал вслух.

— Я рад, что ты вернулась, — сказал он наконец. Тихо, без пафоса. — В семью.

Я наконец повернулась. Села прямо, руки на коленях — осанка, которую он сам и вбил в детстве, не объясняя зачем, просто ставил книгу на голову и ждал и заставлял ходить, сидеть… Тело помнит всё, чему учили с детства. Даже то, от чего потом пыталась убежать.

Он сел напротив в кресло по соседству, повернув немного меня к себе. Пальцы ловко расстёгнули единственную пуговку на пиджаке, делая стать свободнее. Серые глаза отца пытливо сканировали меня с головы до ног. Затянулся сигарой, наконец, выпустил дым медленно, без спешки, как человек, у которого времени всегда ровно столько, сколько нужно, и ни секундой меньше.

— Сегодня вечером соберутся главы регионов, — сказал он. — Под бизнес-банкет. Будем трепаться про всё: деньги, территории. Накопилось много вопросов за год. — Пауза. — Один из моментов обсуждения твой. Будет человек, который без спроса работал на земле Кардинала, искал тебя, угрожал тебе, твоим детям. Косвенно виновен в смерти трёх человек, включая твоего мужа. Сегодня ему предъявят. Я председательствую.

— И что с ним будет?

Почему-то в этот момент вспомнилось, как Селиванов брал на руки Лиску, касался меня, угощал нас при встрече в ТЦ, потом и со мной в кафе на свидании держал за руку. Сначала нежно, а потом стальной хваткой капкана.

— А это уже будут решать держатели территорий, на которых он наследил, — сказал он ровно. Без интонации, без паузы, как будто говорил о погоде. — Я буду только в качестве судьи. Но там решать особо нечего. Краснодарские, пермские, тюменские… — Пауза. — Свердловские, все они имеют ряд доказанных претензий на его теневую работу финансиста. Он ни с кем не договаривался о работе на их земле — нарушил правила, установленные ещё до его рождения. Рязанские, которые и просили меня за него, тоже огребут, как верхушка. Кстати, уверен, что тебе понравится…

Такой улыбки я на лице отца не видела, возможно, никогда. Он предвкушал и наслаждался моментом. Я вопросительно приподняла бровь.

— Рязанские звонили мне вчера и утверждали, что Кардинал не только покалечил Слона, но и увел женщину у их финансиста. И держит её подле себя.

То, что из меня вырвалось в этот момент, сложно назвать смехом. Я прыснула, засмеялась и подавилась слюной одновременно. Закашлялась, и слезы выступили. Благо, что макияж мы еще не наносили, а только экспериментировали с укладкой и подготовили кожу.

— Саша, — буркнул отец, и один из его охранников тут же налил мне стакан воды из графина, который стоял на журнальном столике у зоны отдыха, и дал мне попить. Я кивнула с благодарностью и смочила горло.

— Это я-то женщина Слона? — завопила в ответ, когда поняла, что от кашля осталось лишь легкое першение.

— Представляешь, да?

— Зачем ему это? Я с ним пошла на одно свидание, кофе выпила, и он тут же взял меня в оборот с деньгами. Почему-то решив, что они у меня. Думаю, из-за того, что я покупала новую квартиру дороже, чем продавала старую.

— На сколько?

— На 3 миллиона.

— Рублей, — уточнил отец.

— Конечно, — снова удивилась я. — Из тех же денег добавила, что ты прислал.

— Это твои деньги. Женя перевел со швейцарского счета.

— У меня нет швейцарского счета, — прорычала в ответ.

— Есть. Я его открыл, когда ты только родилась. Небольшая копилочка.

— И сколько в моей небольшой копилочке?

— Я не думаю, что тебе нужно будет утруждать себя работой в ближайшие лет пятьдесят.

— Ого, — меня окончательно добили его слова. — Спасибо.

— Да что там.

Я смотрела на него и думала о том, что когда живешь с таким с рождения, это не пугает, не удивляет. Просто — есть. Как часть пейзажа. И что главное — всё по закону.

— Пап, — сказала я.

Он посмотрел — внимательно, без спешки.

— Не думай, я догадываюсь, зачем ты меня позвал. Я готова войти в систему, учиться, принять. Помолчала секунду. — Но остаюсь в Екатеринбурге. Это не обсуждается.

Он не ответил сразу. Смотрел на меня с тем выражением, которое я знала с детства и которое означало, что он взвешивает — не моё предложение, нет. Он его уже взвесил давно. Это было что-то другое, как будто я дала ему недостающий пазл, и он сейчас любовался сложенной картиной.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Екатеринбург — так Екатеринбург.

Слишком легко согласился. Я это почувствовала сразу.

— Почему ты не споришь?

Он чуть усмехнулся. Едва заметно, одним уголком.

— А зачем?

— Пап.

— Маргоша. — Он поднялся, одёрнул пиджак — привычный жест, я его с детства помнила. — Семён докладывает исправно. Я в курсе твоей жизни лучше, чем ты думаешь.

В животе что-то сжалось.

— И когда я стреляла…

— Их было больше. Мои ребята лишь сравняли шансы.

Я посмотрела на родителя совсем другими глазами.

— Осуждаешь? — спросил он лениво.

— Пытаюсь понять.

— Я будил в тебе хищницу, которая так долго носила овечью шкуру. Для этого нужны были толчки, и всё произошло само собой. Я просто не мешал. Иначе бы ты еще долго бегала по лугам.

— Мои дети…

— Что ты!? Дети были всегда под неусыпным присмотром. У меня даже появилось в коллекции несколько новых фотографий. Одна со спящей Алиской, которая не разлучается с отцовским подарком. А вторая — Артёма в школе. Он там смотрит на девочку, которая ему по душе. Как там ее…

— Варвара.

— Точно. Девчонка Кардинала. Видишь, Марго, это неизбежно. Ты не смогла бы пройти мимо всего этого, как далеко бы ни убежала. От себя не спрячешься. Скажи мне правду, ты встретила Кардинала еще до того, как с Максимом случилось несчастье?

— До. За пару дней.

— И что, он не зацепил тебя? Полный антипод твоего мужа.

— Нет.

“Неубедительно. Я сама себе не поверила в этот момент”.

— Врать отцу нехорошо.

— Следить за дочерью тоже.

— Туше.

Он знает про нас с Игорем.

— Кардинал будет на сходке? — сказала я.

— А как же. Представитель свердловских. Точнее, их глава.

— И ты знаешь, что мы...

Слова не пошли.

— Знаю, — повторил он. И направился к выходу — неторопливо, как всегда, как будто всё уже решено и торопиться совершенно некуда. В дверях остановился, не оборачиваясь: — Не ожидал, Маргоша. Но одобряю.

Дверь закрылась.

Я осталась одна — с запахом масел, с недоделанной укладкой, с зеркалом, в котором отражалась женщина с потемневшими зелеными глазами, и с этим его последним словом, которое зацепилось и не отпускало.

«Одобряю?».

Усмехнулась — устало, без злости.

«Старый лис».

Встала неторопливо — времени еще было полно. Подошла к выходу, за которым скрылись отец с охраной, и увидела там стоящих у стеночки мастерицу.

— Прошу прощения, это было важно. Мы можем продолжить.

Укладку надо было всё-таки доделать.

От лица Кардинала

Арс пришёл в мой номер сам — без звонка, без предупреждения, постучал один раз и вошёл не дожидаясь ответа. Его и моя охрана осталась в коридоре. Я не удивился — люди его уровня не спрашивают разрешения войти. Это просто не входит в их картину мира.

— Арсений Петрович.

— Игорь Игоревич.

Он огляделся — коротко, без любопытства, просто привычка тела — и сел в кресло напротив не дожидаясь приглашения. Я достал коньяк из мини-бара, два пузатых снифтера, разлил без вопросов. Мы оба знали зачем он здесь.

— По деньгам, — начал он. — Пятнадцать миллионов, которые ты отбил. Рязанские хотят назад.