Я решила снять напряжение.

– Па, а ты знаешь, как Ден классно на гитаре играет? Любую песню на слух может подобрать.

Папа глянул на меня в зеркало заднего вида, его глаза загорелись.

– Правда? Интересно послушать.

Ден заёрзал на сиденье – засмущался. Вроде и достаточно взрослый, а теряется. Хотя кто из парней вначале не боится отцов своих девушек, даже если они божьи одуванчики?

– Да ладно, играю, как все, – отмахнулся Ден.

– Просто Денис у нас скромняжка, – осмелела Марина. – А играешь ты и правда офигенно!

Все снова замолчали. Теперь заговорил папа:

– Почему тогда физвоз, а не музыкальный?

– Не хочу, чтобы отбили любовь к музыке, – сказал Ден. – У меня есть друг‑художник… Бывший художник. До поступления он всё время рисовал. Портреты, пейзажи, что угодно. Поступил – и как отрезало. Отучился, но кисть и карандаш в руки больше не брал. Работает официантом. Я так не хочу.

Папу его ответ удивил, но он промолчал.

Солнце стояло высоко, заливая светом склоны гор, дотягивалось до нас через заднее стекло, дышать было нечем. Папа покрутил скрипучей ручкой, открывая окно, Ден последовал его примеру. Я смотрела вперёд – на роскошные сосны возле дороги и вдаль, туда, где раскалённый асфальт курится, немного дрожит, и кажется, что там может возникнуть мираж.

Мы проехали Массандру, дорога сделала крутой вираж, и нам открылся потрясающий вид на побережье. Море золотилось отражённым светом: лазурное возле берега, ближе к горизонту оно становилось фиолетовым. Слева тянулся крутой склон, поросший старыми средиземноморскими соснами и можжевельником. На его каменистой почве кое‑где пробивались пучки полыни, а вдоль бетонного ограждения густой изгородью росли кусты, которые в июне покрыты меленькими жёлтыми цветами, и кажется, что в воздухе растворён мёд.

По склону вились едва различимые тропки, по ним сокращали путь местные жители, и туристы с фотоаппаратами пробирались наверх в поиске красивых видов. Снизу, сквозь кроны деревьев, виднелась маленькая часовенка – как символ тишины и умиротворения.

Чуть дальше растянулись старые виноградники. Зелёные гроздья впитывали лето, чтобы в августе‑сентябре отдать терпкую сладость массандровским креплёным винам.

Мимо протарахтел старый «Запорожец». Жив ретро‑мобиль… Стоп! Это не ретро‑мобиль. Всё никак не привыкну к пепелацам на дорогах: «Жигули», «Волги» и «Москвичи», потрёпанные маршрутки, набитые людьми и сумками, и редкие иномарки. Иногда попадались взмокшие велосипедисты в банданах и с бутылками воды, привязанными к раме.

– Па, смотри, как красиво! – воскликнула Марина. – Давай остановимся! Сфоткаемся!

Мы заехали в кармашек у смотровой, дружно высыпались из машины и остановились, любуясь видами. Я повернулась к солнцу, подняла голову и закрыла глаза, вдыхая слегка пряный южный воздух. Всё‑таки быть счастливой так просто!

Марина вручила простенький «Кодак» папе, и мы встали кучкой, стараясь не закрыть красивый вид. Ден приобнял Марину, Таня раскинула руки, словно собралась взлететь, я, как всегда, была самой скромной – просто решила улыбнуться. Папа нажал на кнопку, сохраняя на плёнке первую страничку нашего небольшого приключения. Поменяв позы, мы сделали ещё пару снимков, потом место Дениса занял отец. Марина всё ещё косилась на него: она, да и я тоже, рассчитывала, что будет только молодёжь. Наивные! Мне положен присмотр и контроль, как и Танюше.

Сделав ещё три снимка, мы вернулись в «Жужу» на свои места и поехали дальше.

Ближе к Никите дорога становилась спокойнее: машин было меньше, а цикады звенели всё громче. А вот и сам посёлок: пятиэтажки под предводительством двух домов повыше. Проехав дальше, к колоннаде, где в тени огромных елей спрятался опустивший рожки троллейбус, мы свернули с главной дороги и покатили к морю. Посёлок остался слева, наш путь лежал к Никитскому ботаническому саду по серпантинчику, мимо серых старинных домов, увитых глицинией.

Папа припарковал машину на широкой обочине, не доезжая Никитского ботанического сада, потому как, скорее всего, там не нашлось бы парковочных мест. Мы разобрали сумки. Папа взял самые тяжёлые, оставив нам с Мариной по рюкзаку. Ден аж крякнул под необъятным рюкзаком, но гитару не доверил никому.

Путь в заповедник пролегал вдоль забора, огораживающего Никитский сад. Звенели котелки на рюкзаке, шелестел листьями бамбук в загоне. Вскоре появилась примыкающая дорожка, мы свернули на неё. Постепенно сужаясь, она превратилась в довольно широкую тропу, идущую по лесу.

Когда тропка свернула к забору и потянулась вдоль него, папа вздохнул:

– Вот же любят заборы в нашей стране.

Чуть дальше часть забора отсутствовала, но висела табличка, где по‑украински было написано, что мыс Мартьян – природный заповедник общегосударственного значения, проход и проезд запрещён.

Меня всегда такие предупреждения останавливали, хотя протоптанная тропка говорила о другом.

– Туда точно можно? – осторожно спросила я у догнавшего нас Дена.

– В прошлом году я с ночёвкой ходил, и ничего, – ответил он.

– Всё могло измениться, – стояла на своём я. Очень не хотелось бы, чтобы нас оттуда выгнали, испортив праздник.

– Весело будет, если мы только палатку поставим, и нас оттуда попрут, – заволновалась Таня.

– И в этом был, – сказал Ден. – Целая толпа была, никто никого не выгнал. Не бойся, мелкая. Всё будет хорошо.

Мы шли гуськом: папа в авангарде, потом Таня, далее я, а молодые влюблённые специально отстали, чтобы поворковать. Цикады звенели так, что уши закладывало.

Вспомнилась история, как киевский друг Андрея не соглашался с тем, что цикада похожа на муху, а доказывал всем, что это кузнечик. Поспорили, что, если я права, он сбривает бороду. Таки сбрил. Получилось смешно: лысина коричневая от загара, всё лицо коричневое, а полоска вокруг рта и подбородок синюшные. Муж со мной неделю не разговаривал – я его друга обидела!

Вскоре началось красивое, и я согласилась с тем, что место должно быть закрыто, чтобы исключить вандализм. Во‑первых, можжевельники, которым по несколько столетий, – гигантские, с кручёными стволами. Сейчас наверняка тут промышляют твари, которые отстёгивают лесникам, чтобы резать можжевельники на сувениры. Во‑вторых, тут сохранили целые рощи бесстыдниц – не нудисток, деревьев. Официально они называются земляничными деревьями – непонятно почему. А вот почему бесстыдницы – очень даже понятно: они сбрасывают кору и остаются с голыми стволами.

Сфотографировались с огромным можжевельником, потом – с бесстыдницами и спустились на каменистый берег с корягами, прибитыми к берегу во время шторма. Сейчас море было спокойное, а вода – кристально чистой. О, как же хотелось освежиться после пережитой душегубки!

Мы с девчонками сбросили рюкзаки, быстро переоделись в купальники и побежали в воду, брызгая друг на друга и визжа от восторга. Да, жара – это тяжело, но какой же кайф – раскалиться докрасна, а потом в прохладную воду – бульк! Да с головой, донырнуть до дна, где вода ледяная, и, прицепившись к камню, смотреть, как вода преломляет солнечные лучи, а расплывчатое солнце – будто и вовсе эфемерный гость из другого мира.

Мужчины остались на берегу.

Дно было скользким, и мы приползли к самому берегу. Таня продекламировала:

– Злой чечен ползёт на берег, точит свой кинжал.

Мы залились смехом, не желая выходить и так же болтаясь в прибое. Марина пропела:

– Выползают на отмель, чтобы влёт задохнуться, чтоб недолго по краю. Умираю!

На ум ничего не шло, и я молчала, слушая шёпот волн, звон цикад, вскрики чаек.

Когда мы наконец вышли, две брезентовые палатки были установлены рядом, на площадке под фисташками. Возле воды Ден соорудил мангал из камней: сделал внутри небольшую ямку, в неё сложил сухую траву и мелкие веточки, сверху сложил хворост, а затем дрова и поджёг. Хворост затрещал, сыто урча, огонь разбросал языки по поленьям. Папа наблюдал за процессом со стороны, тем более Ден всё делал идеально.