– Ну что? – спросила Таня, откусывая оладью.

– В два часа поеду, – припечатала я. – Одна. Ты остаешься с бабушкой.

– Ой‑ой, какая без… безапелляционная! – передразнила меня Таня. – Прям диктаторша. Зорг, вот ты кто! Можно подумать. Эдик мне не брат, и мне… – она покосилась на бабушку, поняла, что сболтнула лишнего, и выкрутилась, – и мне неинтересно, где он учился.

Я вздохнула и уставилась на нее с укоризной. Мы с минуту играли в гляделки, наконец она сдалась.

– Ладно, я остаюсь.

Закончив с оладьями, Таня принялась за арбуз и так аппетитно ела, что я пустила слюнки. Но ехать далеко, от арбуза сто процентов приспичит, неизвестно, где туалет, в катере его точно нет, и я не рискнула.

Тамара Васильевна объяснила, как добраться до катера и кого спросить в институте.

– Геннадий Викторович, запомнила? – Как учитель со стажем, она переспросила несколько раз, все ли мне понятно. – Он специально задержится, чтоб дождаться тебя.

Она помыла два яблока и заботливо сунула мне с собой.

Полуденное солнце беспощадно припекало, цикады молчали. Не было тут цикад! Но я точно помню, что мы ездили с Андреем в Севастополь к его другу, останавливались в Инкермане, и они тут звенели вовсю.

– Катер на конечной. – повторяла я себе под нос, спускаясь с примыкающей дороги на главную, где шумели машины.

– Вдоль дороги до домов‑титаников – около километра.

Я шла по тротуару, не спешила, вертела головой по сторонам. Какое красивое место, зеленое! Сколько в мире красивых мест, где я не была! Ничего, в этой жизни все будет по‑другому.

Ага, вот дома‑титаники: малосемейки галерейного типа, огромные и страшные. Теперь – перейти дорогу, и вот конечная, где грустит одинокий оранжевый «Икарус» с гармошкой. Вон заброшенный судоремонтный завод. Прямоугольное четырехэтажное здание таращило на прохожих глаза‑окна, покрытые пылью, будто бельмами. Стрелки часов на его крыше покосились и навсегда застыли, показывая одно и тоже время: одиннадцать пятнадцать. Я вспомнила утреннего наркомана и почему‑то подумалось, что именно здесь их ферма. Тут появляются их маленькие личинки, вырастают до состояния сегодняшнего индивида и ровно в пятнадцать минут двенадцатого расползаются во все стороны, роняя шприцы и пугая прохожих.

По дорожке мимо мертвого завода – на пирс. И где тут брать билеты? Ага. Вон они кассы, прямо в остановке. Я сверилась с расписанием, посмотрела на свои остановившиеся часы и спросила, который час, у дедушки с газетой.

До катера еще полчаса. С визгом и воплями с пирса прыгали подростки, мои ровесники, человек пять, вторая часть компании развела костер возле небольшой заводи и жарила мидий на листе железа.

Толстый мальчик разогнался и прыгнул под вопли:

– Глуши, глуши его!

Брызги поднялись до небес.

Ломающимся голосом крикнули:

– Офигел⁈ Козел! Боров! Хрен ты мидий получишь.

В компании была единственная девочка, и все выпендривались перед ней.

Бухта имела множество заводей, с юга громоздились чудовищные ржавые конструкции чермета, где заканчивали свой путь корабли. Дальше в бухту впадала речка, и берег порос тростником, а там, где город, выстроились блестящие и не очень корабли, и катера, изгибали головы краны плавучих доков. Впечатленная, я ненадолго забыла о цели поездки.

– Можно мне билет до Института ядерной промышленности? – спросила я, подходя к кассе.

Перегидрольная кассирша шевельнула ярко‑розовыми губами:

– В Голландию, что ли? Тридцать копеек.

Я протянула ей мелочь. Ясно, откуда торчки, я почти до Амстердама добралась. Спроси мать, где я была, отвечу, что в Голландии, и ведь не совру!

Вдалеке прозвучал гудок, похожий на сирену, и я увидела остроносый белый катер, рассекающий бухту. Постояв у противоположного берега, от отчалил под тот же гудок и направился сюда. Мальчишки убежали с пирса к костру, а немногочисленные пассажиры, в основном старики и маргинальные личности, потянулись на посадку.

Я с интересом наблюдала, как швартуется катер «Юпитер», как выпрыгнувший мужчина вручную привязывает его толстым канатом! Хлюпает вода, пахнет водорослями. Взойдя на борт, я прошла на открытую заднюю палубу, чтобы смотреть, как «Юпитер» идет мимо чудовищного «Чермета», где только фильм про конец света снимать, мимо кораблей на рейде, российских и украинских, стоящих бок о бок, где виднелись крошечные фигурки матросов, мимо гигантских доков с надписью «Тихий ход. Не швартоваться». Танюша рассказывала, что где‑то здесь находился легендарный пляж Горячка, куда ТЭЦ сливала горячую воду, и можно было купаться с апреля. Отличная вышла экскурсия за тридцать копеек, катер заглянул во все укромные уголки, за такую же морскую прогулку на частных катерках отдыхающие платили в десять раз больше.

Моя остановка была третьей. Я выскочила на таком же бетонном пирсе и зашагала к домам. Спросив у прохожих дорогу в институт, я немного огорчилась, осознав, что мне еще предстоит полкилометра топать пешком до КПП института, а потом еще преодолеть почти двести ступенек до самого здания! Тамара Васильевна обещала, что я буду к двум дня! Хотя бы дождался меня этот Геннадий Викторович!

Неудобно‑то как! Потому я побежала к цели сперва в горку, а потом – по длиннющей лестнице.

Голландия, как и Инкерман, напоминала застывший в семидесятых поселок, очень зеленый. Я б тут фильм про СССР снимала, все сохранилось в первозданном виде.

Пока я шла, сотню раз промотала в голове все вопросы, чтоб не забыть ничего важного. Я переживала. Даже не так – меня трясло от страха, как школьницу. Вот только подумаю о масштабах событий, в которые пытается смешаться вчерашняя мышка – сразу ноги подкашиваются. Никогда не любила общение с незнакомыми людьми, а сейчас я в теле подростка. Как сделать так, чтоб меня приняли всерьез, а не отмахнулись, как от надоедливого насекомого? Еще одна мысль не давала мне покоя. Почему я не вижу видений о «Курске»? Он же не выходит у меня из головы, вопросов задаю миллион, а ответов нет.

Представилось, что я там, смотрю глазами гибнущего моряка, жду помощи, задыхаюсь… Наверное, мироздание просто щадит меня.

Запыхавшись после покорения лестницы, я остановилась. Прямо передо мной возвышалось величественное здание с колоннадой, если бы не якоря, было бы похоже на римский Сенат –точно такое же я видела в моем видении.

«Похоже на Адмиралтейство в Северной Столице», – подумала я, остановившись перед широкой парадной лестницей.

Ступени вели к массивным дверям. Я порадовалась про себя, что их осталось мало, поднялась к центральному входу и потянула на себя тяжелую деревянную дверь. Она нехотя отворилась, запуская меня в просторный гулкий вестибюль, наполненный светом, льющимся из высоких окон. Лишь пара студентов расположилась на лавочке возле лестницы, ведущей на второй этаж. Не заметив на месте дежурного, я подошла к ним.

– Не подскажете, на каком этаже кафедра ядерных энергетических установок?

Парни замолчали и одновременно посмотрели на меня.

– На третьем, – так же в унисон ответили они.

Я поблагодарила и поспешила к лестнице, ощущая спиной их оценивающие взгляды. Стало немного неловко и приятно одновременно. Как я могла так изуродовать свою жизнь! Ведь парням нравлюсь и могла выбрать мужчину по душе. Ничего, все можно исправить, только есть одно «но»: все ровесники для меня – дети. Придется ждать до восемнадцати лет и крутить романы со взрослыми дядями. Других вариантов пока не вижу. Омрачается все тем, что взрослые дяди, падкие на юных девочек – как правило, любители быстрых развлечений.

Поднявшись на нужный этаж, я нашла кафедру ядерных установок и осторожно постучала в дверь, деревянную, старую.

– Войдите, – проговорили низким мужским голосом.

– Прошу прощения, а где я могу найти Геннадия Викторовича? – осторожно поинтересовалась я, заглядывая в приоткрытую дверь учебной аудитории.

– Здесь. Я – Геннадий Викторович.

Из‑за шкафа вышел седой пожилой мужчина с офицерской выправкой. Несмотря на возраст, было ему за шестьдесят, он сохранил мужскую привлекательность. Наверно, сотни женских сердец разбились о его харизму.