Василий взял лист для модели и карандашом отметил, где у крыла надо подрезать торец. — У него завтра урок после второго звонка, — сказал он, не называя мальчика. — Спрошу на перемене. Я кивнул. Он не просил меня идти к школьному директору и не обещал после моего согласия, что мальчик непременно ответит ему так, как нам хотелось.

Светлана выиграла. Последнюю шашку она провела к краю доски после того, как я дважды не заметил возможности забрать её фигурой. — Ты нарочно? — спросила она. — Один ход пропустил. Второй — нет. — Значит, завтра ещё раз. Она сложила фигуры в коробку и потребовала, чтобы я не отменял вчерашнюю победу, как уже пытался сделать сегодня. Я пообещал сохранить оба счёта.

Я пошёл с ней до комнаты. По дороге она убрала испачканный ботинок от стены и вытерла след тряпкой, взятой без вызова прислуги. Спросила, почему часовой встал дальше. — Там он видит лестницу и не мешает тебе. — А если кто-нибудь войдёт ко мне? — Тогда сначала встретит его он. Ей хватило ответа: завтра она собиралась показать охраннику рисунок калитки.

На пороге она попросила не убирать тетрадь вместе с секретными листами. Я отнёс её обратно к ней на стол. Под обложкой лежал дом с учительницей у закрытой калитки и девочкой, которая теперь стояла рядом с часовым. Светлана ничего не сказала о том, что я заметил новую фигуру. Она выключила настольную лампу сама, оставив у кровати книгу.

Василий ещё возился с крылом. Клей схватился; книгу он снял и поставил на прежнее место. — Я её спрашивал про охрану не зря, — сказал он. — В школе мне говорят, что твои люди всегда за нами смотрят. — Смотрят за тем, кто подходит к вам. — Разницу они знают? — Должны. Я принял его вопрос без выговора и велел завтра назвать мне человека, который остановит его без причины.

Он посмотрел на модель, а не на меня. — Если я назову, его не уволят за одно слово? Я мог пообещать то, чего охранник не услышал бы от меня лично, но мальчик уже видел цену устного обещания Сталина.

— Сначала я выслушаю обоих. За то, что ты заговорил со мной, никого брать не будут. Василий вернул модель на подоконник и пожелал спокойной ночи, не проверяя мой ответ ещё одним вопросом.

Поскрёбышев ждал у служебного входа. Я узнал по его лицу, что он видел незаконченный список звонков, и не дал подать его вместе с домашней почтой. — Только то, что уже произошло, — сказал я.

К мастерской не подъезжал автомобиль Ворошилова. Охрана довела маршала домой; Тухачевский передал журнал связи прямо военному прокурору. Ложный вызов не вывел ни одного из них на чужую дорогу.

Поскрёбышев показал два подлинных пропуска Селиванова. Один ему выдали до моего запрета, второй — уже после. — Кто поставил подпись на втором? — спросил я. Секретарь назвал дежурного. Селиванов сидел отдельно от курьера: услышать его рассказ тот пока не мог.

В гарнизоне трубку долго передавали из комнаты в комнату. Командир части уже принял отмену, но в соседнем здании всё ещё держали старые выписки. — Дайте начальника Особого отдела, — сказал я. Дежурный ответил, что ночью дела не передают. — Назовите ему моё имя. Он услышит.

Он вышел на связь сонным голосом. Когда я спросил о задержанных за последние сутки, начал с тех, кого брали за дисциплинарные проступки. — По выпискам из Кремля, — уточнил я. Он сказал, что новых распоряжений об арестах не получал. Я заставил его назвать время, когда он видел отмену прежнего кода, и журнал, где её расписали дежурным. Он пообещал прислать страницы с нарочным.

— Никуда их не шлите до прокурора, — сказал я. — Откройте шкаф при командире гарнизона. Начальник Особого отдела сослался на секретность старых листов. — Ваш шкаф уже стал местом задержаний. Это касается командира части, — ответил я. После паузы он позвал своего дежурного. У того нашёлся ключ, но начальник попросил время, чтобы поднять журнал выдачи.

Поскрёбышев принёс мне полевую ведомость Корнеева: заместитель части успел передать копию, как я велел. На обороте стоял час возвращения колонны. Я положил лист рядом с телефоном. Пока начальник Особого отдела искал свой журнал, я видел, что человек с этой фамилией сегодня работал и после учения оставался в строю. Завтра его должен был ждать новый участок проверки связи.

Прокурор гарнизона вошёл в управление раньше нарочного. Я слышал, как он представился и потребовал открыть комнаты, где держат военных. Начальник Особого отдела узнал мой голос и спросил, дозволено ли пускать прокурора в закрытую часть здания. — Открывайте. Сначала людей покажете. Журнал потом.

В трубке отдалённо стукнула дверь. Прокурор стал называть комнаты по порядку и фамилии тех, кого там нашёл. Первых двух держали для беседы: их отпустили к своим частям после сверки оснований. В третьей комнате было пусто. Дежурный признал, что у офицера отняли пропуск вечером; постановления на задержание не составляли.

— Фамилия? — спросил я, хотя лист передо мной уже перевернулся лицом вверх. Прокурор прочёл её с отобранного пропуска. Крылов по другой линии подтвердил время отправки старой выписки: её передали в гарнизон после моего приказа об отзыве. Дежурный успел пустить её в ход уже после того, как командир части принял отмену.

— Корнеев, — сказал прокурор. — Его взяли по отменённому коду. После вашего звонка увели на допрос. За дверью Особого отдела загремел засов. Начальник приказал своему человеку никого туда не пускать.

— Оставайтесь у двери, — сказал я прокурору. — Корнеев сейчас внутри с людьми, которые взяли его по отменённому приказу. Пока они держат засов, к нему нельзя пройти ни вам, ни командиру части.

Прокурор передал трубку командиру гарнизона. Тот стоял рядом с двумя своими солдатами и слышал, как за дверью передвигают стулья. Он предложил выломать замок. Я велел сначала занять лестницу и чёрный выход: за запертой дверью был Корнеев, а начальник Особого отдела мог в любую минуту объявить его попытку выйти нападением на охрану.

— Говорите с ним по имени, — сказал я. — Пусть знает, что командир пришёл и его не оставили здесь одного.

Командир подошёл к двери. Он назвал Корнеева, свою должность и приказал начальнику отдела открыть. Изнутри ответили, что допрос не окончен. Потом послышался удар стула о пол. Солдаты у лестницы сняли ремни с плеч; прокурор поставил одного спиной к чёрному выходу и попросил командира не повторять приказа, пока он не вернётся к аппарату.

Я попросил командира вернуться к трубке. — Корнеев ответил вам? — Пока нет. Начальник говорит за него. У того ключ и два человека в комнате. Командир задержался на линии, пока прокурор снова подошёл к двери и назвал себя.

Я вызвал Крылова и попросил его взять военного прокурора, который видел первую выписку. В машине нам предстояло решить, где кончается требование открыть дверь и начинается риск оставить Корнеева с вооружённым человеком. Когда машина подошла, из гарнизона сообщили: командир всё ещё у двери, начальник отдела обещает закончить через четверть часа.

Крылов спросил, не проще ли приказать немедленно арестовать начальника по телефону. Я показал ему на лист с фамилией Корнеева. Вчера тот вывел колонну после обрыва связи. Сегодня вместо него мог вернуться лист с подписью, полученной в комнате без свидетелей. Мне требовался живой человек раньше любого признания.

На подъезде к гарнизону нас остановил часовой. Он узнал машину, но попросил предъявить пропуск у сопровождавшего нас прокурора. Я не вмешался. Часовой проверил фамилию и поднял шлагбаум. За последние сутки я несколько раз требовал, чтобы люди перестали открывать ворота одной моей фамилией. Теперь это правило задержало меня на полминуты.

Командир встретил нас у соседнего здания. К двери Особого отдела вёл узкий коридор; два солдата перекрыли его, оставив проход прокурору. Начальник отдела вышел сам. За спиной у него стоял исполнитель, которого дежурный по части видел вечером возле казармы Корнеева. Начальник хотел провести меня в свой кабинет и там объяснить задержание.