Когда маршалы вышли, Поскрёбышев принёс отдельный ответ от прокурора. Последних военных, взятых только по списку знакомств, показали командирам и отпустили.
По нескольким людям оставались самостоятельные дела с названными свидетелями; их никто не выпускал ради красивого конца. Курьер, принёсший приказ Ворошилову, находился в живых, как и двое сопровождавших. Сафонов мог ещё задать им вопросы, не выбивая удобное признание к ночи.
Я вышел к воротам, где водитель ждал новую машину после ремонта. Он не стал проверять, есть ли моё имя в её ведомости. Попросил механика сесть рядом и слушать мотор до конца двора. На обратном пути машина остановилась: водитель почувствовал рывок, механик открыл кожух и подтянул соединение. Ни один из них не спросил, не сочтёт ли Москва эту остановку вредительством.
Так выглядел результат, ради которого я спорил с пятерыми маршалами и ломал привычку брать людей ночью. У машины был недостаток, его можно было назвать. У офицера была ошибка, о ней можно было доложить.
Смерть Ларионова оставалась смертью, а не строкой, которую аккуратно перепишут поверх тела. Всё это могло исчезнуть за несколько дней, если я сам снова захочу хранить списки вместо ответственных людей.
Поскрёбышев догнал меня у входа. Из Парижа пришло сообщение о голосовании 27 февраля: Палата депутатов одобрила договор с Советским Союзом. Я попросил принести его в кабинет, а не зачитывать здесь водителю и механику. У них машина снова работала; у меня на столе появлялся вопрос, на который нельзя было ответить одним приказом советскому прокурору.
Я положил сообщение возле календаря. Договор подписали ещё в мае прошлого года, но французская Палата только теперь одобрила его. Ей было легче согласиться с далёким советским союзником на бумаге, чем объяснить избирателю, что делать, когда германский солдат ступит туда, где ему запрещено стоять.
В прежней истории ответ придёт очень скоро. Седьмого марта германские части войдут в Рейнскую демилитаризованную зону. Версальский порядок и Локарно запрещали им там находиться; нарушение увидят все. Никакого тайного досье, никакого ночного курьера. Солдаты пройдут по дороге, и Парижу придётся решить, стоят ли подписанные слова риска настоящего столкновения.
Гитлеру нужен будет не только берег Рейна. Ему нужно показать германским генералам, промышленникам и соседям, что Франция умеет голосовать за договор, но медлит, когда надо защитить его силой. Каждый день промедления превратит незаконный поход в свершившийся факт. После этого разговор пойдёт уже не о том, как не допустить германские части в зону, а о цене их вывода оттуда.
Немецкая разведка искала у нас слабое место армии именно в той стране, с которой Франция собиралась считаться союзницей. Ей выгоден был не мистический триумф над Тухачевским, а очень простой счёт: маршалы исчезают, штабы боятся принимать решения, ремонтники и связисты ждут, кто следующим окажется врагом. Когда Москва говорит о помощи, Париж спрашивает, есть ли за словами армия. Чем хуже у нас ответ, тем смелее шаг Берлина.
Но немцы не создавали сталинскую машину с нуля. Настоящий Сталин сам снабдил её голодом по подозрительным фамилиям. Подброшенная бумага могла ускорить беду, дать ей удобную форму, вывести следователя на готовый маршрут. Убивать командиров из страха перед их самостоятельностью он мог и без помощи Берлина. Это была наша власть, наше оружие, наши запертые комнаты.
Теперь у меня оставались живые люди, способные спорить о связи, машинах и сроках. Я мог за один вечер отдать им другой приказ и получить ответ из части. Французское правительство не было моей частью.
Нельзя снять министра в Париже, посадить там своего дежурного и потребовать, чтобы он к утру назвал готовые дивизии. За границей мою личную власть заменяли переговоры, интерес и страх перед общей войной.
Французам будет удобнее услышать от Москвы поздравление с голосованием, чем прямой вопрос о границе. Они ответят вежливо и ничего не обещают, если мы оставим им такую дверь. Мне нужно было закрыть её до седьмого марта: показать, что армия у меня не обезглавлена, и заставить Париж сказать, какие действия он действительно обсуждает, пока германские части ещё не вошли в запретную зону.
Я поднял трубку и велел вызвать Литвинова. Поскрёбышев спросил, нужна ли прежняя справка по договору. — Нужна карта французских сил у германской границы и фамилия человека, который вправе отвечать за военное решение, — сказал я. — Пока не отвлекайте маршалов: они завтра проверяют свои части. Французам придётся говорить с государством, у которого они живы.
Литвинов пришёл. Из Парижа не поступило ни одного военного обещания. Он напомнил, что решение Палаты ещё не заставляет французское командование выступить.
Я показал на дату 7 марта в календаре и попросил его перечислить, через кого наш посол может потребовать немедленного разговора о Рейнской зоне. Литвинов назвал министра и военного представителя; прежде чем сесть, взял трубку для связи с посольством.
— Передайте в Париж сегодня, — сказал я. — Если германские части войдут в Рейнскую зону, какие силы Франция готова поднять и в какой срок? Мне нужны дивизии, а не поздравления с голосованием. Литвинов повторил вопрос послу и назвал срок ответа: шестое марта. Я обвёл красным карандашом следующий день. — Седьмого немцы войдут в Рейнскую зону. Передайте Парижу дату вместе с вопросом о дивизиях.
