— Значит, ничего не дам.

— Не давайте.

Петров пошёл к воротам. До них оставалось пять шагов, когда Клавдия окликнула:

— Мельников!

Он остановился.

— Что Мельников?

— Так его назвали. Второй пришёл в хорошем пальто, с заводским пропуском. На кухне показывал, когда Сомов хотел выгнать. Я номер списала.

Петров вернулся.

— Бумагу.

— Половина маленькой.

Он выдернул лист из её руки.

Клавдия закричала. Человек прокуратуры оказался рядом раньше, чем она успела второй раз открыть рот.

— Что происходит?

— Свидетель вспомнил, — сказал Петров. — Оформляйте, пока снова не забыла.

Клавдия прижала сетку к животу.

— Украл бумагу! Я добровольно хотела!

— Вот добровольно и повторите.

На листе стояли две фамилии и номер временного заводского пропуска.

* * *

В Кремль я вернулся ночью. На столе лежали первые заводские описи. Зорин остался в директорском кабинете под охраной, Сомов — в лаборатории. Контрольную плавку назначили на утро. Из спорной партии ни одной детали не выпустили.

Поскрёбышев принёс письмо Анны Сомовой. Она благодарила за возвращённые комнаты, требовала отпустить мужа и в последней строке спрашивала, кто ответит за его пальцы.

— Ответ подготовить? — спросил он.

— Пока нет. Наблюдение с квартиры не снимать. Внутрь без разрешения не входить.

— Понял.

— Клавдию?

— Прокуратура записывает показания. Петров передал номер пропуска.

Поскрёбышев положил рядом журнал временных пропусков завода. Страницу изъяли у начальника проходной. Девятого декабря посетителя провели на старый объект гражданской обороны. Фамилия была вымышленной. В графе «учреждение» стояло: «особая инспекция».

— Кто подписал вход?

— Заместитель директора. Тот, которого оставили у прокурора.

— Номер совпал с записью Клавдии?

— Совпал.

Он перевернул журнал. Временные пропуска шли из книжки с отрывными корешками. Каждый бланк имел типографский номер. Поскрёбышев подвинул ко мне серую страницу из папки «Номер» — ту, что нашли в расчётах Тухачевского.

До этого мы считали цифры в правом углу номером будущего дела. Поскрёбышев показал заключение типографии: оба документа печатали на нумерованной основе для режимных бланков, а заголовки наносили уже в учреждениях.

На заводском пропуске стоял следующий.

— Одна серия? — спросил я.

— Шрифт и буквы одинаковые. Бумага тоже похожа. Эксперт проверяет.

— Такие книжки завод печатает сам?

— Нет. Получает через хозяйственное снабжение режимных объектов.

Я положил серую страницу рядом с пропуском. Между ними не было ни одной пропущенной цифры.

Чужое дело и человек, вошедший в подвал к Сомову, вышли из одной пачки бланков.

Ягода принёс письмо в середине февраля.

На стол легли два конверта. В большом, с печатью Иностранного отдела, лежал второй — тонкий, из желтоватой бумаги. Адрес написали по-немецки. Имени получателя не было. Только буква «Т» и московский служебный адрес, которым пользовался Наркомат обороны.

Генрих Григорьевич остался стоять. Рядом с ним ждал незнакомый сотрудник в тёмном кителе без знаков различия.

— Кто это? — спросил я.

— Старший уполномоченный Особого отдела Лев Сергеевич Руднев. Ему поручена проверка технической группы после отстранения прежних исполнителей.

Руднев назвал должность и замолчал.

Я разрезал большой конверт ножом. Внутри была опись: немецкий оригинал, перевод, справка о передаче и фотоснимок наружного конверта до вскрытия.

— Откуда получили?

Ягода положил перед собой тонкую папку.

— Источник Иностранного отдела передал письмо нашей резидентуре в Берлине. По его сведениям, автор — бывший офицер рейхсвера, участвовавший в прежних контактах с РККА. Письмо вывезли дипломатической почтой. В Москве оно поступило Гаю, затем мне.

— Источник видел, кто его написал?

— Нет. Получил через посредника.

— Посредник?

— Немецкий военный чиновник. Установлен под условным именем.

— Значит, автора никто не видел.

— Есть содержание.

Я вынул письмо. Водяной знак проходил через нижний край. Немецкий текст занимал две страницы. Перевод сделали аккуратно, оставив в скобках спорные слова.

Автор благодарил за сведения о состоянии советских механизированных соединений. Упоминал старые встречи, закрытые школы, знакомых офицеров. Спрашивал, удалось ли добиться создания отдельных технических соединений и четырёх передвижных ремонтных мастерских на каждый корпус. В конце обещал передать дополнительные расчёты через прежнего посредника.

Фамилия Тухачевского не стояла нигде. Зато один абзац начинался словами: «Ваше положение заместителя народного комиссара позволяет довести начатое до конца».

Я дочитал перевод.

— Где ответ?

— Не обнаружен, — сказал Ягода.

— Тогда почему письмо адресовано Тухачевскому?

— Совпадают должность, круг вопросов и прежние контакты. Другого заместителя наркома, связанного с германскими военными школами и механизацией, у нас нет.

— Были контакты официальными?

— До прекращения сотрудничества — да.

— После?

Ягода переложил справку.

— В этом и состоит предмет проверки.

Руднев смотрел на перевод. Руки держал за спиной.

— Вы письмо читали? — спросил я.

— Читал, товарищ Сталин.

— Доказательство связи видите?

— Вижу письмо, составленное человеком, который знает ранние расчёты Наркомата обороны.

Ягода повернул голову.

— Лев Сергеевич осторожен в выводах.

— Поэтому он здесь. Что предлагаете?

Руднев дождался моего кивка.

— Не арестовывать Тухачевского. О содержании знают четыре аппарата. Если начать допросы, каждый закроет свою часть. Разрешите дать ограниченные сведения нескольким людям и установить, кто попытается предупредить адресата или уничтожить старые материалы.

— Каким людям?

— Тем, кто имел доступ к расчётам ремонтных подразделений. Список запросим у Наркомата обороны.

— И у Тухачевского?

— Его реакция тоже нужна.

— Хотите показать ему письмо?

— Одну техническую фразу. Без источника и без немецкого текста.

Я закрыл перевод.

— Что в ней особенного?

Руднев указал на мастерские.

— Четыре на корпус. В последних утверждённых расчётах стоят две. Если цифру меняли во время подготовки, круг видевших ранний вариант будет уже.

Ягода положил ладонь на папку.

— Кроме того, наблюдение покажет реальные связи Тухачевского. Даже если письмо окажется провокацией иностранной разведки, мы установим, к кому он обращается при угрозе.

— А если письмо изготовили здесь?

Ягода убрал ладонь.

— Тогда найдём изготовителя.

— В своём ведомстве тоже?

— В любом.

Он ответил сразу. Руднев поднял глаза на Ягоду и снова посмотрел на перевод.

Я взял оригинал. Бумага была плотнее советской машинописной. В левом нижнем углу виднелось светлое ребро водяного знака. Чернила на подписи отличались от текста.

— Подпись чья?

— Инициалы. В картотеке подходят трое бывших офицеров рейхсвера.

— Кто из них жив?

— Двое.

— Который писал?

— Установим.

— До этого письмо Тухачевскому не показывать. Руднев останется.

Ягода застегнул папку.

— Разрешите уточнить полномочия.

— Наблюдение без задержаний и обысков. Все действия письменно. Ни одной фамилии вне списка, который увижу я.

— Будет исполнено.

— Оригинал остаётся здесь.

Ягода посмотрел на большой конверт.

— Источник требует подтвердить сохранность.

— Получит подтверждение от Поскрёбышева.

— Понял.

Он попросил разрешения уйти. Руднев проводил его взглядом до двери.

Когда дверь закрылась, я подвинул ему перевод.

— Почему не назвали письмо подлинным?

— Нет ответа Тухачевского. Нет свидетеля передачи. Есть бумага, маршрут после Берлина и сведения, которые могли взять в Москве.