Первый экземпляр показаний Зотова успели зарегистрировать до выезда Сталина. Подлинник лежал у Гая, копию спрятали отдельно. Ягода велел убрать оба листа из общего дела и сохранить как материал по военной группе.

— Все ордера остановлены, — доложил Гай. — Семь групп вернулись. Снабженца забрала прокуратура.

— Кто сообщил Ежову о Зотове?

— Проверяем.

— Не проверяйте Ежова. Найдите людей, которые проверяют нас для Ежова. Их должно быть пять. Наблюдайте и давайте им то, что мы разрешим найти.

Гай спросил о следователе, вывезшем показания. Его уже держали на запасной квартире. Ягода приказал представить сотрудника больным, если прокуратура потребует немедленной явки. Позднее он должен был стать человеком, который единолично превысил полномочия.

Ягода велел завести отдельный учёт на сотрудников, которых Ежов направил проверять Особый отдел.

— Тухачевского пока не трогать. Его людей тоже. Признание должно полежать.

Гай спрятал папку под китель и вышел.

* * *

В военной комендатуре двух командиров держали в помещении для арестованных военнослужащих. Ремни и шнурки у них забрали. Один сидел на койке, придерживая брюки локтем, второй стоял у окна.

При моём появлении оба вытянулись. Военный прокурор поднялся из-за стола и доложил, что оснований для задержания не представлено. У первого изъяли записную книжку, у второго — копию приказа по опытной группе. В протоколах записали попытку скрыться.

Командира ремонтного батальона Шарова сняли с поезда, шедшего в Москву по служебному билету. Начальника связи Лапшина взяли у проходной завода, куда его направил Наркомат обороны. На скуле Лапшина темнела свежая ссадина.

— В протоколе написано, что вы упали при посадке в машину. Так и было?

Лапшин посмотрел на сотрудника у двери. Тот опустил глаза в протокол. — Нет, товарищ Сталин. Меня ударили уже возле машины.

Оба отказались назвать Зотова руководителем группы. После этого их развели и задавали одинаковые вопросы: кто бы выполнил приказ Тухачевского против Ворошилова, какие части поддержали бы смену наркома, кто отвечает за связь. Вопросы совпадали с листом из пакета Ягоды.

— Зотов где? — спросил Шаров.

За дверью как раз принесли ремни и шнурки. Дежурный положил их на стол, сверху поставил часы Лапшина. Я подождал, пока он отойдёт.

— Зотов умер после допроса.

Шаров взял ремень, но не стал продевать в петли. Лапшин убрал руку от ссадины и спросил, что успел подписать их командир.

— Вас обоих, Тухачевского и военную группу.

— Он бы не подписал.

— Подписал.

Шаров посмотрел на дверь, за которой их держали.

— Тогда покажите, что с ним сделали до подписи.

Военный прокурор закрыл протокол и сообщил, что состояние тела зафиксируют на следствии. Сейчас оба свободны. Дежурный вернул документы: из записной книжки Шарова исчезли две страницы, приказ Лапшина был помят, но печать сохранилась.

Я велел им вернуться в часть. До отдельного распоряжения люди опытной группы не должны были ездить поодиночке, а все вызовы Особого отдела следовало проверять через военную прокуратуру. Приказы Тухачевского оставались в силе.

— Командовать кто будет? — спросил Лапшин.

— Вы и будете. Зотова из списков не вычёркивать до заключения прокурора.

Шаров продел ремень в первую петлю и попросил разрешения задать вопрос. Нас освободили или перевели под другую охрану?

За воротами ждала кремлёвская машина. В части их встретит человек прокурора, каждый вызов будут проверять, а список сослуживцев ляжет на мой стол. Из-под контроля НКВД оба переходили под совместный контроль прокуратуры и Кремля.

— Сегодня освободили. Завтра получите порядок службы.

Лапшин зашнуровал ботинки и встал рядом с Шаровым. Военный прокурор открыл наружную дверь. Оба вышли в коридор своими ногами. Никто не взял их под локоть и не потребовал назвать следующую фамилию.

В тот же час группы задержания возвращались в отделы, а тридцать семь ордеров лежали перечёркнутыми в красном пакете. Двух командиров мы успели вывести живыми.

К концу сентября список опытной группы перепечатали третий раз. В первом варианте стояло двадцать три фамилии, во втором — двадцать две. В последнем между начальником штаба и командиром ремонтного батальона оставили пустую строку. Там должен был стоять Зотов. Я велел строку не убирать.

После внутренней тюрьмы я перестал верить в защиту, построенную на запрете. Запрет на задержания лежал на столе, когда Зотов уже подписывал показания. Отмена дошла до семи групп, но не успела в одну камеру. Если я снова просто запрещу Ягоде трогать Тухачевского, следующая дверь может оказаться закрытой тем же обломком ключа.

В зале Наркомата обороны на длинном столе развернули карту Дальнего Востока. Ворошилов ждал у края карты, Тухачевский стоял возле окна с папкой под мышкой, Ягода сел дальше остальных. Я пришёл не обсуждать командировку. Решение об отправке уже было принято. Мне требовалось понять, кто попробует ею воспользоваться.

Я указал на список и предложил Ворошилову начать не со штатов, а с того, что реально можно собрать на месте. По бумагам три соединения давали приличную механизированную группу, по факту не хватало ремонтников, радиостанций, запасных гусениц и водителей. Я попросил назвать цифры, которые нельзя исправить приказом из Москвы.

— Если снять исправные машины со всех частей, мы покажем вам прекрасный полк и оставим округ без техники, — сказал Ворошилов, придвигая расчёт. — Я такую проверку подпишу только вместе с ведомостью, откуда каждую машину забрали. Мне второй парад на бумаге не нужен.

Тухачевский предложил брать не лучшие машины, а по одной роте из каждого соединения вместе с их ремонтниками. Машины должны были пройти марш, стрельбу и переправу без права замены перед этапом. На каждую поломку ложилась фамилия того, кто принял технику, обслуживал её и разрешил выпуск.

— Тогда возьмём обычные роты и запретим округу подменять машины, — сказал Тухачевский. — Если половина встанет, это и будет результат. Мне не нужна колонна, которая умеет ехать только в день приезда комиссии. Ворошилов посмотрел на него поверх расчёта, но спорить с этим не стал.

— На Дальнем Востоке завод к танку не вызовешь, товарищ Сталин, — сказал Тухачевский, когда я спросил, зачем повторять московские испытания. — Если часть умеет воевать только пока рядом сидит представитель завода, это надо узнать сейчас. Мне нужен не лучший полк округа. Мне нужен обычный полк без права спрятать свою обычную грязь.

Ворошилов постучал карандашом по нормам снабжения и отказался обещать второй марш до прибытия цистерн и запасных частей. — Вы опять хотите сначала поставить задачу, а потом требовать, чтобы снабжение успело за замыслом. На Дальнем Востоке цистерна от вашего приказа быстрее не поедет, — сказал он.

Тухачевский попросил не дополнительные нормы, а право менять последовательность этапов. Я оставил ему именно это: остановить учение из-за фактической нехватки он мог сам, выбивать горючее через голову Ворошилова — нет. Спор закончился не победой одного из них, а границей, за которую оба отвечали лично.

Военная часть разговора заняла меньше часа. В прежние месяцы я бы ещё полдня разбирал, кто кому посылает копию акта и через чью канцелярию идёт запрос. После Зотова бумага перестала казаться мне стеной. Бумага была только меткой. Настоящая граница начиналась там, где человек получал возможность открыть дверь, сменить караул или посадить кого-то в машину.

Когда дошли до состава группы, Тухачевский вынул отдельный лист и положил его передо мной. Палец остановился на пустой строке Зотова. Он спросил, кто займёт место командира танкового полка, и не стал добавлять ни слова о том, почему место освободилось. Ягода поднял голову от блокнота раньше, чем Ворошилов успел ответить.