Командующий предложил устроить наутро общее совещание и объявить новый порядок начальникам частей. — Объявите сегодня приказом, — ответил я. — Утром спросите, сколько выписок они вернули. Он велел дежурному передать приказ до смены караула. На стене висела карта округа; возле трёх частей уже стояли фамилии наших нарочных.

Поскрёбышев вышел к телефону и вернулся с пустым бланком. — В дежурную пропускного бюро пришёл запрос на выдачу разового допуска, — сказал он. — По какому приказу? — По вчерашнему, до вашей отмены. Запрос уже провели через окружную канцелярию. Я взял бланк: в графе предъявителя стояло имя человека, которого час назад вычеркнул из проверяющих.

Я велел соединить с воротами округа и не выпускать выданный лист за стекло. Дежурный ответил не сразу. Пока искали старшего смены, за столом пропускного бюро поставили печать и передали пропуск мужчине по ту сторону стойки. Фамилия в журнале была одна: Селиванов.

— Пропуск не отзывать у стойки, — сказал я дежурному в трубку. — Запишите, с кем Селиванов заговорит после ворот. К оружию и в штаб его не пускать. Если спросит Ворошилова, передайте, что тот выехал к частям. Куда именно, ему не говорить.

На другом конце помолчали. Час назад я вычеркнул Селиванова из группы проверяющих и велел отбирать его удостоверение при предъявлении. Теперь ему выдали новый лист по вчерашнему распоряжению. Дежурный спросил, не задержать ли посетителя сразу. Я повторил: к нему приставят двух людей Сафонова, а задержат, когда он попробует использовать пропуск не по указанной цели.

— Что в заявке? — спросил я Поскрёбышева. Тот развернул второй экземпляр. Селиванов просил доступ в окружную канцелярию для сдачи старых выписок, однако у пропускного бюро назвал другую причину: доставка сообщения наркому обороны. Канцелярия находилась в одном крыле, приёмная Ворошилова — в другом. С одним листом пройти от первого ко второму было нельзя даже вчера.

Прокурор получил приказ сохранить заявку и пропуск, прежде чем кто-нибудь на воротах решит исправить чернила задним числом. Сафонов отправил своего сотрудника в канцелярию и назвал пароль для доклада по новой линии. Селиванов уже не состоял при Ежове, но чей-то стол всё ещё выдавал его старую службу за действующее поручение.

Командующий округом услышал наш разговор. Он спросил, не следует ли оставить части в расположении, пока мы выясняем, кто подал заявку. Утром по моему распоряжению собирались вывести механизированную группу на короткую проверку. Из-за Селиванова менять маршрут пришлось бы всем, а старые выписки снова победили бы настоящее дело армии.

— Части выходят, — ответил я. — Ворошилова предупредите по проверенному аппарату. Селиванову оставьте тот адрес, который он уже знает. Дальше он должен искать человека сам. Командующий вышел к дежурным: один отвечал за ворота, другой поехал к месту учения с моим письменным приказом. Я проверил обе фамилии и только тогда убрал телефон.

В машине Поскрёбышев протянул мне список вызванных на проверку: пять маршалов, начальники частей, ремонтники, связисты. Я вернул список. Порядок движения им сообщили ещё вечером; меня интересовало, какие машины выйдут без ремонта ночью и кто самовольно узнает, где стоит Ворошилов. Секретарь отложил для ответа пустую страницу, не составляя очередного протокола совещания.

К полигону мы приехали до того, как первая группа покинула парк. Дежурный показал две ведомости: утром в строю считались машины, за ночь не заводившиеся ни разу. У ворот стоял тягач с открытым капотом, трое красноармейцев подносили аккумулятор. Командир части успел подписать число исправных, но не велел отодвинуть тягач с дороги.

Я остановился возле машины. Младший командир сказал, что один двигатель завели с посторонней помощью, после остановки он снова не подхватит. В ведомости этот танк числился исправным наравне с теми, что сами вышли из боксов. Я попросил командира части прочитать запись вслух перед ремонтниками. Он прочёл, указав пальцем на лишнюю машину.

— Исправим итог, товарищ Сталин. — Итог потом. Сейчас выведите всё, что едет своим ходом. Остальное пусть механики возвращают в строй при нас. Я велел сохранить первоначальную ведомость вместе с исправленной: в конце дня сравним не подписи, а машины, доехавшие до рубежа. Командир попросил разрешения остаться у парка. Я оставил его здесь.

Ворошилов прибыл вслед за нами. Он увидел тягач, потом снял перчатку и потрогал ладонью холодный кожух редуктора. — Опять число готовых записали раньше, чем проснулся мотор, — сказал он командиру.

Тот начал объяснять, какие указания получил о проценте готовности. Ворошилов не дал ему договорить: — Мне нужна мастерская и человек, который примет машину после ремонта. Процентом мост не перейдёшь.

Тухачевский пришёл с картой участка. Он не смотрел на неисправный тягач до тех пор, пока ему не сообщили, сколько радиостанций вышло вместе с танками.

Из шести назначенных экипажей связистов в строю были четыре; на двух машинах аппараты значились установленными, но на контрольный вызов не ответили. — Связь проверяют при работающем двигателе, — сказал он. — Если помеху заметили только здесь, в пути вы уже потеряли управление.

Будённый спросил, сколько горючего отпущено на марш и кто подаст машину для буксировки, когда одна из оставшихся встанет на дороге. Кладовщик назвал запас в бочках. Будённый велел показать, какая машина эти бочки повезёт: она стояла в парке без водителя.

— Лошади тут ни при чём, — сказал он, когда один офицер начал оправдывать малое число тягачей старым штатом. — Хотите заменить тягу мотором — мотор должен тянуть и застрявшего.

Егоров заранее принял схему проверки и закрыл её ладонью, когда штабной офицер потянулся к карте. — Через полчаса я отключу командный пункт от передней группы, — сказал он. — Не предупредите экипажи о минуте. Начальнику части известно только условие остановки: если человек ранен или машина опасна, учение прекращают. Остальное младшие командиры решат сами.

Блюхер посмотрел на железнодорожную ветку за строем. Его занимало не то, сколько танков красиво развернётся здесь, а сколько из них можно погрузить, довезти на восток и получить в том же состоянии через несколько суток пути.

— В накладной отправка будет полной, — сказал он. — Я возьму цифру после разгрузки. Отдельно назовёте людей, которые едут с инструментом. Без них ваша готовность кончается на первой станции.

Они не говорили одинаковыми словами, и никто из пятерых не ждал от меня оценки новой машины как чуда. Это была армия, которой через несколько лет придётся встретить хорошо обученного противника. Мне нужна была не красивая фотография пяти маршалов и не ещё один приказ об их сохранении. Мне требовалось увидеть, способны ли они передать результат ниже собственной должности.

Я вызвал командира части и начальника связи. — С этого места учение продолжится по двум правилам. Никто не задерживает офицера за старую выписку без прокурора. И никто не прибавляет машину к строю, пока механик не заведёт её сам при приёмщике. Первый, кто попытается обойти одно из правил, поедет не с частью, а ко мне. Писарь записал приказ в журнал выхода.

Сафонов подал мне знак из соседнего автомобиля. Селиванов после пропускного бюро дошёл до окружной канцелярии, передал пустую папку для описи и спросил там, где находится связной наркома. Ему ответили, что нарком в частях. Селиванов не стал уточнять адрес. Он вышел к военному автомобилю, на котором приехал младший курьер округа.

— У курьера своё удостоверение? — спросил я. — Настоящее. Он возит пакеты в наркомат, — ответил Сафонов. — Селиванов показал ему разовый лист и сказал, что наркому надо вручить приглашение до конца проверки. Курьер запросил машину и пока стоит во дворе.

Сафонов предложил задержать обоих до выезда; у курьера наверняка найдётся бумага с именем Ворошилова. Я посмотрел на группу, построенную у ворот: место вручения противник ещё не выбрал за нас.