Ягода поднялся. У двери он остановился и спросил, вернут ли ему портфель. Поскрёбышев ответил вместо меня: личные вещи опишут, служебные бумаги останутся в Кремле, оружие передадут военному прокурору.

Дверь закрылась за бывшим наркомом. В коридоре его ждали не собственные сотрудники, а двое комендантских красноармейцев и прокурор. Ягода ушёл между ними без наручников и без удостоверения, которым ещё ночью открывал любую дверь страны.

* * *

Комиссия вошла в здание НКВД через главный подъезд в половине двенадцатого. Военный прокурор предъявил постановление дежурному, сотрудник партийного контроля записал время, старший заместитель наркома подтвердил приём текущего управления.

Секретариату запретили закрываться. Телефони не отключали, возле каждого посадили стенографиста. Исходящие разговоры разрешались только через общую станцию. Сотрудники быстро поняли, что молчание теперь заметнее звонка, и линии начали работать сразу.

В архивном коридоре заведующий потребовал приказ с подписью Ягоды. Ему показали постановление Совнаркома и предложили выбрать: открыть двери самому или присутствовать при вскрытии. Он открыл первый шкаф, второй и третий.

В четвёртом лежали корешки удостоверений, журналы командировок и карточки сотрудников, допущенных к специальным операциям. Две последние полки оказались пустыми. На пыли сохранились прямоугольные следы от недавно снятых коробок.

Заведующий объяснил, что коробки утром забрали для сверки. Запись о выдаче отсутствовала. Пока прокурор составлял акт, младший архивист прошёл через соседнюю комнату, вынес под халатом тонкую связку карточек и спустился по служебной лестнице.

Во дворе стояли две машины комиссии и одна неприметная легковая без ведомственного знака. Архивист передал связку человеку в сером пальто. Тот не открыл пакет, положил его под сиденье и уехал через хозяйственные ворота за минуту до того, как там сменили караул.

О пропаже узнали не сразу. Комиссия нашла журнал внутренних приказов, где номера документов Белова и Лыткина были внесены между строк задним числом. Чернила ещё не просохли до конца, а подпись дежурного совпадала с актами уничтоженных пропусков.

Кладовщик подтвердил, что чистые бланки передавались через секретариат. Фамилию получателя он не знал: человек приносил закрытый конверт с номером и забирал столько удостоверений, сколько было указано внутри. Конверты требовали сжигать при нём.

Ежов настоял на немедленном отстранении заведующего архивом. Прокурор подписал решение после того, как тот отказался назвать сотрудника, забравшего коробки. Старший заместитель НКВД поставил третью подпись и тем самым признал новый порядок.

Никто в здании не произнёс, что власть изменилась. Это стало видно по очереди у кабинетов. У бывшего секретариата Ягоды коридор опустел, зато возле комнаты партийной комиссии появились начальники управлений с докладами, которые ещё утром предназначались наркому.

Ежов не принял ни одного без регистрации. Он велел каждому оставить фамилию и краткое содержание вопроса, затем отправлял копию прокурору. Внешне он исполнял мой приказ точно. Одновременно перед его дверью уже строился список будущих должников.

* * *

К вечеру постановление о снятии Ягоды вступило в силу. Прямого приказа стрелять по Тухачевскому не нашли, но для должности этого уже не требовалось. Вооружённые люди действовали именем наркома, а сам нарком не сумел ни остановить их, ни назвать того, кто командовал из его секретариата.

Ворошилов принёс телеграмму с поезда. Тухачевский после перевязки вернулся к работе, Лыткин пережил переливание крови и начал отвечать военному прокурору. Я подписал приказ сохранить командировку и разделить людей опытной группы, документы и связь между двумя маршрутами.

Поскрёбышев положил передо мной удостоверение Ягоды. Красная книжка была описана в протоколе и больше не открывала ни одной двери. Я убрал её в сейф вместе с решением Политбюро. В этот момент телефон на краю стола зазвонил.

Комиссия обнаружила, что на двух полках не хватает коробок с регистрационными карточками секретных сотрудников и доверенных курьеров. Последнюю выдачу не записали. Коробки вынесли через хозяйственный двор за минуту до смены караула.

Через двадцать минут нашли запись о легковой машине. Её выписали на хозяйственный отдел по требованию сотрудника бывшего секретариата Ягоды. Водитель после выезда не вернулся в гараж, а путевой лист остался без пункта назначения.

Ежов попросил передать розыск его комиссии. Я оставил ему только фамилии, военному прокурору отдал машину и водителя, а Поскрёбышеву — входящие звонки из НКВД. Но приказ делил погоню, а не возвращал украденные коробки.

Ягода потерял НКВД. А список его тайных сотрудников уже везли неизвестному новому хозяину.

Телефон зазвонил второй раз, пока Поскрёбышев записывал номер машины. Звонили из Бауманского района. В квартиру сотрудника железнодорожной охраны Лаврова пришли управдом, жилищный инспектор и двое понятых. Сам Лавров находился на службе. Его жена не открывала дверь и требовала ордер на обыск.

— Какой обыск? — спросил я. Поскрёбышев повторил вопрос в трубку. Дежурный ответил, что обыска нет. Управдом принёс акт освобождения комнаты и опись имущества. В акте было написано, что жилец выбыл. На полях стоял карандашный номер из картотеки тайных сотрудников, исчезнувшей из управления Ягоды.

Лавров утром передал комиссии запасной ключ от шкафа с корешками удостоверений. Его отпустили обратно в управление и оставили под наблюдением военного прокурора. Он ещё не знал, что к вечеру стал выбывшим, а его стол, кровать и половину общего коридора уже измерили для нового жильца.

— Семью не выпускать и никого внутрь не пускать, — распорядился я. — Управдома не задерживать. Пусть закончит то, зачем пришёл. Все разговоры записать. Петрова доставить туда через прокуратуру. Без формы.

Поскрёбышев передал приказ и спросил, поднимать ли районное отделение милиции. Я отказался. Если участковый увидит служебную машину, он успеет предупредить жилищный отдел. Мне требовался не состав преступления, а следующий человек, который придёт за комнатой.

Карточки украли не для хранения. В них были адреса, явочные фамилии, квартиры для встреч и люди, которых можно было вызвать без повестки. Тот, кто получил ящики, уже начал проверять старые связи. Одновременно он освобождал места для своих. При Ягоде эти две работы давно привыкли делать одной бумагой.

Я велел поднять Лаврова с поста и соединить со мной по закрытому телефону. Он ответил через восемь минут. Голос был хриплый: комиссия держала его в кабинете начальника смены, но воды не давала, потому что графин считался опечатанным имуществом.

— Кого ждут у вас дома? — спросил я. Лавров сначала не понял. Потом назвал жену, сына и старую мать. О комнате он ничего не знал. Неделю назад управдом спрашивал, не собираются ли они уплотняться после перевода Лаврова на другую линию. Перевода не было. На вопрос, кто знал о переданном ключе, Лавров ответил сразу.

— Все, кто был утром в управлении. Я ключ при начальнике положил на стол. Ежов видел, прокурорский работник, двое из комиссии. Ещё секретарь записывал.

Я потребовал фамилии. Лавров назвал шестерых и добавил седьмого — сотрудника Ягоды, который после опечатывания шкафов переносил телефоны в соседнюю комнату. Его никто не вызывал. Он пришёл с пропуском старшего заместителя наркома.

После разговора Поскрёбышев принёс временный порядок допуска в помещения НКВД. Утром мы ввели для поручений комиссии ответную фразу. Курьер называл номер описи, дежурный отвечал: «Третий экземпляр». Фраза действовала до полуночи и была известна девяти людям.

— Сколько экземпляров приказа? — спросил я. Поскрёбышев ответил: два. Один находился у военного прокурора, другой у него. Ежову порядок передали устно, остальным сообщили только их часть. Я велел подготовить новый экземпляр, никому его не отдавать и до конца дня работать со старым.