Я сел за стол, положил карандаш справа и вскрыл пакет. Пять фамилий шли одна под другой. Возле четырёх стояли служебные пометы о стаже, против пятой — пустое место. Я хотел начать с отчёта механика, чтобы не смотреть на фамилии до разговора с Ворошиловым. Но глаз вернулся к строке посередине.

Фамилия Тухачевского была перечёркнута синим карандашом. На Ближней такой карандаш хранился только в моём кабинете. Сегодня я держал его при себе, пока ходил по дому и работал с бумагами, а сейчас он лежал возле моей правой руки.

Я перевернул лист. На обороте проступила вмятина от той же линии, проведённой уже после того, как чистовик положили на стол.

Я держал лист за края. Черта на обороте была продавлена в том месте, где под бумагой лежало дерево моего стола. Других листов в пакете не было. Карандаш всё ещё находился у меня справа, синий грифель оставил пятно на большом пальце. Пока я вскрывал пакет, в кабинет никто не входил.

Начальник охраны появился по звонку. Я велел запереть комнату и не выпускать курьера, привезшего папку, но не задерживать его. Начальник посмотрел на перечёркнутую фамилию и быстро отвёл глаза. Он уже понял: если рассказ пойдёт по дому, под проверку попадут все, кто носил бумаги. Пришлось сказать вслух, что ни один из этих людей пока не обвиняется.

— Список видели до упаковки? — спросил я. Начальник ответил, что получил конверт запечатанным. Поскрёбышев в Москве видел чистовик и не заметил пометы. Я попросил соединить с ним по телефону, а сам положил документ рядом с карандашом. След на бумаге мог быть сделан чужой рукой в моём кабинете. Мог оказаться и работой моей руки, за которой я не уследил.

Поскрёбышев подтвердил: отправлял пять фамилий без исправлений. На его копии Тухачевский не был зачёркнут. Я распорядился сохранить эту копию, опечатать мой лист при двух свидетелях и никому не пересказывать, что именно на нём изменилось. Если помету внёс я, её не исправит арест охранника. Если внёс другой, он рассчитывает как раз на такой арест.

Я велел подать машину. Начальник охраны напомнил, что из Москвы просили утвердить дату разбора Киевских манёвров. Я ответил, что разбор начнётся на земле, по которой должны пройти машины. Фотография из сейфа Иванова и синяя черта хотели решить вопрос о командире раньше армии. Теперь командиру предстояло показать, что стоит его замысел, когда отстаёт горючее и молчит радио.

Утром Ворошилов встретил меня у поезда. Он принёс карту сентябрьских учений и подлинные записи посредников, а не только сводку для печати. Якир ждал у полевого штаба округа. Тухачевскому о моей поездке сообщили поздно: если бы он заранее расставил на маршруте ремонтников, проверка повторила бы тот парад, после которого в отчётах не осталось ни одной застрявшей машины.

— Это не экзамен одному Тухачевскому, — сказал Ворошилов, пока мы ехали в штаб. — Здесь мои склады, округ Якира и горючее, которого никто за ночь не изготовит. Если колонна встанет, виновный будет не один. Я ответил, что именно поэтому еду смотреть колонну, а не читать чьё-то объяснение у себя за столом.

Якир показал сентябрьскую схему на грубом полотне. На учениях танки вошли в прорыв, авиация ударила по тылу условного противника, а десант занял назначенный район. Возле переправы карандашная стрелка шла красиво и прямо. В дневнике механика на этом месте значились три ночных ремонта и машины, которых пришлось ждать дольше, чем позволяла схема.

— Сколько людей нужно для честного повторения? — спросил я. Якир предложил поднять все соединения, чтобы видеть взаимодействие в полном объёме. Ворошилов сразу назвал цену: сорванные занятия, износ машин, горючее на недели вперёд. Я согласился с ним. Для проверки чужой красивой стрелки достаточно было одной подвижной группы с настоящим снабжением и учебного противника.

Мы оставили группе её штатных водителей и командиров. В условный прорыв она должна была войти с другой стороны полигона и через сутки выйти к переправе. Маршрут Якир назвал только после того, как машины заправили; ремонтную службу не снимали с других частей специально для показа. Посредники следили за безопасностью и отмечали, что происходило, без права двигать стрелки за командиров.

Тухачевский приехал, когда мы проверяли машины. Он посмотрел на карту, на список имевшихся частей и спросил, какие задачи считаются заданными, а какие он вправе изменить. Хороший вопрос. В сентябре всякое изменение плана выглядело нарушением сценария. Теперь его задача заключалась именно в том, чтобы не остановиться вместе со сценарием.

— Переправа остаётся целью, — сказал я. — Дорога и порядок выхода к ней ваши. Противник будет мешать, склад не переедет по звонку. Если не дойдёте, расскажете почему при тех, кто вёл машины. Тухачевский попросил разрешения дать младшим командирам запасные маршруты. Я разрешил и велел вручить карты только после построения.

Ворошилов услышал просьбу и заметил, что запасная дорога не увеличит число канистр. Тухачевский не стал спорить. Подошёл к начальнику тыла и спросил, сколько горючего можно довезти без грузовиков, назначенных для мотопехоты. Ответ вышел неприятным: хватит на движение первых машин, но нельзя будет одновременно вывезти все сломанные.

— Тогда не говорите мне «достаточно на сутки», — сказал Тухачевский начальнику тыла. — Говорите, сколько останется у переправы после потерь и объезда. Командир раскрыл тетрадь и прямо при нас переписал расчёт. Ворошилов посмотрел на новую цифру и одобрил её кивком, хотя она била по подготовке его собственного ведомства.

К полудню колонна начала движение. На развилке учебный противник перекрыл дорогу двумя орудиями и выставил наблюдателей у леса. Передний бронеавтомобиль остановился там, где его заметили бы раньше приказа. Молодой командир запросил радио у штаба, не получил ответа и отправил мотоциклиста назад. За десять минут ожидания остальные машины сжались в одну длинную цель.

— Связь пропала на первом повороте, — сказал Ворошилов. Тухачевский попросил не считать это потерей станции, пока её не проверят. Он сам пошёл к радиомашине, увидел мокрый разъём под крышкой и велел передать приказ по проводной линии к ближайшему узлу. До узла было далеко; местному командиру он разрешил уйти по запасной дороге без ответа сверху.

Командир переспросил, будет ли наказан за отказ от основной оси. Тухачевский ответил при мне: если объяснит, где видел орудия и почему выбрал объезд, отвечает он сам. Если останется под ударом только потому, что не дождался штаба, отвечать придётся за людей в кузовах. Мотоциклист уже возвращался; приказ по телефону запоздал и ничего бы не исправил.

Колонна разделилась. Часть машин ушла через деревню, остальные прикрыли развилку. Учебный противник замедлил их, но не остановил. Затем сломался тягач с запасными деталями: у него повело крепление, и колесо стало задевать крыло. Водитель мог продолжать, пока металл не разорвало. Он остановился и положил под колесо камень, чтобы остальные обошли.

Начальник ремонта развёл руками: ближайшая мастерская за много километров, запасное крепление там. У колонны были инструменты и двое механиков, но не было машины, которая забрала бы тягач, если ремонт займёт больше часа. Тухачевский приказал снять нужную деталь с другой неисправной машины. Ворошилов спросил, не повредит ли он сразу двум. Ответ был честный: одну уже не вернуть в движение сегодня.

Механики работали на земле. Один сунул винт между зубами, чтобы не потерять, другой попросил у меня отойти: я стоял так, что заслонял ему свет. Начальник охраны напрягся сильнее, чем при остановке колонны. Я отошёл. Механик сразу увидел шайбу в грязи и поднял её, не зная, что только что переставил Сталина с неудобного места.

Через сорок минут тягач снова шёл. Тухачевский не получил из этого доказательства исправности армейского ремонта. Он спросил механика, сколько понадобилось бы времени, если бы не нашлось второй машины на разбор. Механик назвал остаток пути до мастерской и показал руки: нарезать крепление на месте нечем. Исправить нехватку оборудования нельзя было ни волей командира, ни удачной стрелкой на карте.