— Ни по одному, — ответил я и развернул третью карту. Линия шла через Казань дальше к Свердловску, после чего выходила на восточную магистраль. Тухачевский провёл пальцем по маршруту и первым спросил не о безопасности, а о том, успеет ли железная дорога подготовить проход специального состава без задержки на узлах.

— Начальник дороги получил пакет час назад, — сказал Ворошилов. Тухачевский посмотрел на меня и понял остальное быстрее, чем я ожидал: северный маршрут был нужен Ягоде, южный — железнодорожному аппарату, третий — поезду. — Кто из них противник? — спросил он. Я ответил, что пока никто, и именно поэтому варианты разошлись.

— Если придут по северному, вы будете считать это доказательством против Ягоды? — спросил он. Я покачал головой. Один маршрут докажет только доступ к северной бумаге. Фамилию виновного придётся получать дальше. После истории с Зотовым я больше не собирался превращать удобное направление в готовое обвинение.

— Тогда добавьте Климову право не останавливать состав ради проверки чужого приказа, если путь свободен, — попросил Тухачевский. Ему были нужны фамилии, но ещё больше нужно было доехать до войск. Климов уточнил предел: при прямой угрозе оружием решение принимает охрана, а не командующий группой. Я оставил именно так.

Я оставил именно так. Тухачевский отвечал за военную задачу, Климов — за жизнь людей в составе. Никто не получал полной власти над обоими вопросами. Эта конструкция была неудобной и потому полезной: чтобы захватить поезд одним ложным приказом, теперь требовалось одновременно обмануть людей, которые подчинялись разным начальникам.

Поскрёбышев принёс маршрутный лист в запечатанном конверте. Машинист расписался за получение на подножке паровоза и вскрыл пакет только после того, как дежурный по перрону дал сигнал на отправление. Ворошилов убрал со столика обе ложные карты. Северная оставалась в работе у людей Ягоды, южная — у железнодорожного резерва.

Перед посадкой Тухачевский прошёл вдоль строя. На месте Зотова никто не стоял. Корнеев дал команду сомкнуть ряд, люди сделали один шаг, но строка в списке осталась. Михаил Николаевич не произнёс речи и не оглянулся на меня. Поднялся в штабной вагон, проверил печать на пакете с полномочиями и закрыл дверь изнутри.

Климов выставил пост у вагона связи и ещё раз сверил список. Старый номер сорок один лежал у него в кармане вместе с приказом, которому больше не давал силы. Я специально не уничтожил эту бумагу. После Зотова мне нужен был не ещё один правильный документ. Мне нужен был человек, который однажды придёт к двери и сам покажет, откуда получил неправильный.

Состав тронулся по третьему маршруту. Северный вариант продолжал существовать, южный резерв ждал команды, которой не получит, а настоящий путь появился в движении только после выхода с закрытого перрона. Впервые за весь этот год я не ждал, где аппарат ударит следующим. Я оставил ему дверь, за которой уже стоял мой человек и знал число сорок один.

Первое сообщение пришло из Казани через два дня после отправления состава. Дежурный военной станции подтвердил приём секретного поезда и попросил уточнить, почему Москва второй раз меняет порядок смены охраны. Первого изменения в Наркомате обороны не отдавали.

Поскрёбышев записал разговор на отдельном листе и принёс его до утреннего доклада. Приказ, полученный станцией, был настоящим: номер телеграммы совпадал с журналом железнодорожной охраны, подпись заверили в управлении НКВД. В нём требовали принять трёх сотрудников на участке до Свердловска.

Я спросил, прошёл ли состав Казань. Поскрёбышев ответил: поезд ушёл ночью, троих приняли в служебный вагон, но к штабному не допустили. Связи с Климовым не было. Радиостанция отвечала железнодорожному диспетчеру, но служебные переговоры не принимала.

Я взял лист и перечитал номер. Станции сообщили третий маршрут после отправления. О нём знали начальник дороги, военный прокурор, Ворошилов, Тухачевский, Климов и я. Ягода получил два старых варианта, но его управление заверило приказ, который догнал поезд на настоящем пути.

Если отменить телеграмму прямым распоряжением Кремля, человек внутри канала поймёт, что маршрут использовали как проверку. Если оставить всё как есть, трое сотрудников получат двое суток рядом с Тухачевским и штабными документами.

— Соедините с военным прокурором, — распорядился я. — Ежова и Петрова ко мне. Ягоду пока не вызывайте.

Прокурор подтвердил: разрешения на смену караула он не давал и устное правило об отмене старого номера никому не передавал. Его дежурный звонил в железнодорожную охрану только один раз, когда проверял фамилии Климова и начальника поезда. Запись разговора сохранилась.

— Прикажите на следующей военной станции снять троих с поезда и задержать, — предложил прокурор. Я отказался: их начальник сожжёт журнал раньше, чем комиссия войдёт в управление. До штабного вагона прибывших не пустят. На этот случай Климов получил отдельный порядок.

Прокурор напомнил, что условный номер могли узнать вместе с маршрутом. Я ответил, что именно поэтому номер сорок один ничего не открывает. Тот, кто его назовёт, признается в доступе к подготовительным бумагам.

Я приказал станции не отменять принятое распоряжение. Вместо этого начальник военной станции должен был передать Климову фразу: «Сорок первый допуск изъят». После неё капитан обязан был считать всех прибывших по старому номеру посторонними, даже если удостоверения настоящие.

— А новый допуск? — спросил прокурор. Я ответил, что нового не будет. До Хабаровска охрану не меняют ни при каких телеграммах. Если путь закрыт, поезд ждёт военный пост и следует дальше только после совместной проверки машиниста, начальника поезда и Климова.

Поскрёбышев снял трубку. Казань ответила не сразу. Состав уже ушёл на восток, ближайшая станция с военным комендантом получила копию приказа о смене охраны, но точного времени прохождения поезда не знала. Диспетчер вёл его под другим номером.

Третий маршрут защищал от готовой засады и одновременно мешал мне догнать собственный поезд. Каждая станция видела только свой участок. Чтобы отменить одно распоряжение, требовалось сообщить настоящий номер состава людям, которые до этого его не знали.

Ежов приехал с Петровым. Николай Иванович вошёл первым, положил на край стола папку и остался стоять. Петров остановился у двери, снял фуражку и держал её обеими руками. В Кремле его милицейская форма выглядела хуже, чем в районном отделении: воротник был перешит, одна пуговица отличалась цветом.

— Что нашли по пропуску? — спросил я. Ежов открыл папку на журнале временных удостоверений. Пропуск, который использовали при доставлении Сомова, числился возвращённым и уничтоженным. В книге стояла подпись кладовщика. Сам кладовщик неделю назад перешёл в железнодорожную охрану.

— Пётр Сергеевич проверил прежнее место службы, — сказал Ежов. — Там остался корешок с фотографией другого человека.

Петров вынул из кармана плотную карточку. На ней стоял тот же номер, но фамилию вписали заново. Фотография принадлежала сотруднику железнодорожной охраны Семёну Лыткину. Вчера Лыткин получил командировку на линию Казань — Свердловск.

Я спросил, находится ли Лыткин в поезде. Петров назвал троих из списка смены: Лыткин, Гусев и Белов, все из одного подразделения. Бумагу провели через управление ночью под предлогом срочного усиления охраны в дороге. Я потребовал объяснить, откуда у участкового секретный список.

Петров переложил фуражку в левую руку. Ночью он пришёл в управление под видом сотрудника, который разыскивает потерянное удостоверение. Дежурный отказался поднимать журнал. Тогда Петров назвал номер телеграммы и сказал, что человек с этим пропуском уже задержан прокуратурой.

— Дежурный испугался не меня. Он решил, что его уже назначили виновным, и показал сменный лист. Я переписал фамилии. Потом он понял, что я один, и позвал караул.