— Три человека, — ответил он. — Я не знаю, кто у них партия.

Он назвал бывшего служащего Ягоды, помощника Ежова и городского посетителя с двойным пропуском. Каждый заказывал доставку отдельно. За фотографическую пластинку заплатил городской. За бумаги помощника Ежова - из обычной служебной кассы через хозяйственные расходы. Бывший человек Ягоды платил наличными. Рыбкин складывал конверты в разные отделения одного ящика и не видел, когда чужие дела начинали помогать друг другу.

Крылов спросил, изымать ли старые дела целиком. Я отказал. Утром взяли конкретные расписки, журналы, деньги и пропуска; вечером сверят их со словами каждого. Люди, которым Рыбкин относил уголь, бельё или письма жене, не становились его сообщниками. Изъять всё было бы легко. Потом на восстановление нормальной работы ушёл бы месяц, а настоящие адресаты за это время успели бы разъехаться.

В бельевой смена ждала скатерть для приёма. Крылов хотел приостановить выдачу, но я велел Лунёву открыть шкаф при нём и поставить другого кладовщика до утра. Лунёв держал ключ обеими руками, словно боялся, что за пользование им тоже арестуют. Я сказал, что ему платят за работу, а не за знание чужой схемы. Он сухо ответил: «Тогда разрешите работать». Я разрешил.

Поздно вечером мне доложили: городского связного и мастерскую связали расписками, пластинку изготовили с доступного чистовика, путь в зал прошёл через Рыбкина. Фактическая передача наружу сегодня пресечена. Помощника Ежова вывели из секретных комнат до проверки; сам Ежов пока не получал ни обвинения, ни предупреждения. В приёмной по-прежнему горел свет. Я не собирался обрывать другую ветку ради удовольствия увидеть, как он испугается.

Шестой вариант оставался без источника. Рыбкин о нём не слышал. Его городской связной носил листок, но не знал, откуда пришли слова. Задержанная пластинка объясняла только бумажную кражу. Я написал на обороте распоряжения два коротких слова: «разделить маршруты». До этого вечера следствие почти заставило меня поверить, что нашли одного большого врага. На самом деле мы поймали перевозчика, а разговор всё ещё проходил мимо наших журналов.

Сафонов пришёл за разрешением снять ночную охрану со служебного коридора. Я отказал. Пусть те же люди стоят на тех же местах до утра. Он сообщил, что в трамвае, где ехал городской посетитель, нашли чужой билет без отметки о продаже. Я велел не строить из билета следствие: пассажир мог поднять его с пола. Сафонов не спорил. Мы оба устали от предметов, которым следователи умеют давать слишком много значения.

В кабинете остались только мы вдвоём. Поскрёбышев вышел передать список дежурств, дверь за ним закрылась. На столе лежала пустая обёртка от пластинки. Я отодвинул её от края и сказал Сафонову:

— Стул оставьте пустым до утра. Хочу увидеть, кто к нему вернётся.

Сафонов кивнул. Никто не записывал приказ: он касался мебели в пустой комнате. Слова услышал только он. Я намеренно не повторил их по телефону и не велел передавать дежурным. Тот, кому придётся искать второй источник, мог начать с нас двоих. Это была неприятная мысль, но она не давала мне права посадить Сафонова за полезную осторожность.

Через полчаса Поскрёбышев вернулся с ночной почтой. Верхним лежал конверт, который городская группа передала в секретариат для окончательной описи. На лицевой стороне появилась узкая полоска бумаги, аккуратно приклеенная у самого сгиба. Крылов её не ставил. Поскрёбышев не знал, кто принял конверт в секретариате.

Я снял полоску за край. На ней синим карандашом было написано: «Стул оставьте пустым до утра».

Сафонов прочитал надпись на полоске и попросил показать конверт. «Стул оставьте пустым до утра» я сказал полчаса назад в комнате, где стояли только мы двое. Теперь конверт вернулся через секретариат с этими словами у сгиба. — Вы их кому-то повторяли? — спросил я. — Нет. Пакет оставил у двери и вышел следом за вами. Сафонов указал место на столе. Полоску приклеили после этого.

— Меня отстранить? — спросил он. — Кто-то наверняка на это рассчитывает. Проверьте стену между комнатами и тех, кто включает служебную линию. Останьтесь при деле сами. Сафонов забрал схему этажа и велел дежурному не менять людей в коридоре до его возвращения.

Ни ломать стену при дневной смене, ни разбирать телефон, пока им пользуются, я не разрешил. Сегодняшний разговор ничего секретного не содержал. Следующий пока тоже не состоится.

Я вызвал Поскрёбышева. На вечер был назначен кинопросмотр: Молотов, Каганович, Ворошилов, дети. Светлане обещали пустить её на комедию ещё до истории с пластинкой. Я не собирался снова учить её тому, что обещание отца существует до первой папки из секретариата. Просмотр оставили, но утреннее распоряжение о доставке плёнки я изменил сам.

Все коробки внесут через один служебный вход. Приёмщик пересчитает их при киномеханике, Поскрёбышев запишет номера, охрана проследит до проектора. После просмотра коробки вывезут тем же путём. Люди на обычных местах останутся работать, и о новой сверке никто заранее не сообщит. Если человек рассчитывал на беспорядок возле кино, он увидит ровно тот порядок, к которому привык.

— Вы думаете, в плёнке что-то спрятано? — спросил Поскрёбышев и посмотрел на вечернюю ведомость доставки у меня на столе.

— Думаю, сегодня вечером сюда принесут плёнку. Проверьте её дорогу. А у секретариата смените дежурного у входящей почты. Без объяснения причины: он и так должен был смениться после обеда.

Приёмщик получил полномочие остановить коробку на входе, не звоня в партийную канцелярию. Вся кинодоставка, в том числе вечерние срочные замены, с этого дня шла через мою охрану. Я подписал короткое распоряжение и отпустил Поскрёбышева. Менять порядок только после находки было бы поздно; сейчас внутри сети ещё считали, что знают правила.

Сафонов смотрел на полоску. Я велел снять с неё отпечатки, но не строить на них дело: клеем её мог взять курьер, случайный секретарь и тот, кто первым заметил чужую руку. Ему нужен был маршрут фразы, а не коллекция пальцев. Поскрёбышев вернулся за папкой и услышал последнее. На секунду задержался у двери, но вопросов не задал. Он сам отвечал за комнаты, в которых проходила чужая почта.

После полудня привезли фотографии пяти маршалов. Один оттиск Ворошилов хотел оставить в своём кабинете, другой запросил музей Красной армии. Фотограф держал оба в чёрной картонной папке и ждал разрешения раздать. Я попросил снять ещё по экземпляру для самих людей, но запретил пропускать негатив через стороннюю мастерскую.

Ворошилов, когда ему сказали, что его снимок теперь тоже охраняют, выругался на собственную известность. Это был первый раз за двое суток, когда я услышал от него раздражение из-за фотографа, а не из-за следователя.

К вечеру мне доложили, что Рыбкин назвал ещё одну мелкую работу для городского посетителя: доставить плоскую коробку к воротам кинозала, не входя внутрь. Тогда он решил, что речь о запасном звуке к фильму.

Крылов записал его слова без подсказки о сегодняшнем просмотре. Коробку по той старой доставке никто не нашёл. Два человека помнили, как в прошлый раз принимали позднюю посылку без вскрытия, поскольку расписка выглядела как театральная.

Я не отменил фильм. Во-первых, Рыбкин мог подогнать воспоминание под вопрос следователя. Во-вторых, именно на вечере мне было легче оставить на месте всех, кто хотел передать вещь от одного служебного стола другому.

Я велел охране убрать из кинозала посторонние камеры и не подпускать к Светлане человека из хозяйственной части с предложением «проводить домой». Дочь пришла смотреть кино. Ни один из моих планов не давал права использовать её как приманку.

Перед ужином заглянул Василий. Он спросил, правда ли пригласили Ворошилова, и можно ли показать ему рисунок самолёта. После недавней школьной истории Вася старался не приводить в разговор мальчика, чьего отца директор снял с работы из-за драки. Человека восстановили; сыну восстановление никого не вернуло в класс как прежде.