Егоров связался с начальниками штабов, чьи фамилии были на листах. Один успел передать дела заместителю перед вызовом; теперь он вернулся и обнаружил, что заместитель не решается отдать ключи без разрешения Особого отдела. Егоров приказал сделать это при прокуроре. Ключи вернулись на стол начальника, рядом с планом, который он составлял до задержания.

Начальник развернул план и нашёл карандашную пометку заместителя о неотправленном сообщении. — Почему оставили его здесь? — спросил он. — Не знали, кто после вас имеет право отправить, — ответил заместитель. Они передали сообщение при дежурном и исправили порядок замены в штабе так, чтобы следующий арест не оставил часть без голоса.

Тухачевский доложил, что резервный канал пережил ещё один обрыв окружной линии. Дежурные на местах уже знали: если один аппарат замолчит после вопроса о задержанных, сообщение надо передавать вторым путём, а не сидеть возле мёртвой трубки. Офицер связи из вчерашней закрытой комнаты сам проверил один такой переход и назвал оба конца.

Будённый получил короткую весть от Голубева: отряд готов, люди на месте, командир части вместе с прокурором отобрал у Особого отдела его пропуск. Голубев спрашивал, возобновлять ли движение к запасной дороге. — Возобновлять, — сказал Будённый. — Работу вам не отменяли. Он передал ответ через своего дежурного, чтобы его услышали и в части.

Блюхер получил свой эшелон на следующем участке. Командиры, которых собирались снять, остались при составе; прокурор проверил разговоры, на которые ссылался особист, и не нашёл человека, способного назвать даже место встречи с посредником.

Поезд ушёл дальше с прежними людьми. Блюхер отметил на карте станцию, где проверку закончили, и попросил больше не задерживать его ради ответа «следуем по графику».

Из одного округа вернулась связная группа Крылова с основным списком. Лист лежал в кожаной папке, а под ним были прежние копии с карандашными отметками местных начальников. Одни фамилии повторялись, другие прибавили уже на местах. У этой работы оказалось много рук, даже когда две главные мы держали под арестом.

Старший группы не просил меня поверить отметке «исполнено». Он привёл офицера, которого вынул из помещения Особого отдела, и начальника части, принявшего его обратно. Офицер стоял передо мной в своей шинели с оторванной петлёй.

Он спросил, можно ли ему говорить с подчинёнными о том, почему исчез на сутки. — Говорите, где были, — ответил я. — Если спросят, за что вас взяли, покажите им прокурора. Тот уже знает, кто подписал вызов.

Я открыл папку при Егорове и прокуроре. Егоров назвал тех, кого успели вернуть к службе. Прокурор назвал тех, по кому ещё не получил подтверждения. Я поручил им идти дальше, пока не останется ни одной закрытой комнаты без названного человека и основания. Здесь моя власть не зависела от согласия начальника Особого отдела: я снял его право прятать задержанных за собственным столом.

Оставшаяся группа всё ещё имела подлинный пропуск старого образца. Его выдали до отмены, и на проходной не смогли по печати отличить прежнюю цель от новой. Сафонов установил маршрут: они двигались к месту, где пост знает Ворошилова в лицо, но не имеет отдельной линии к прокурору. Если успеют войти, задержание попробуют оформить уже внутри.

Крылов предложил выслать охрану навстречу. Я отказался останавливать каждый автомобиль возле мастерских: люди группы могли войти пешком, а чужой караул остановил бы ремонт.

Вместо этого мы сообщили дежурному Ворошилова номер действующего старого пропуска и имя курьера, которому он больше не давал права говорить за меня. Проверка должна была произойти у двери, прежде чем трое получат возможность разделить наркома с его людьми.

Я велел связаться с охраной Ворошилова и предупредить о действительном пропуске. Дежурный сообщил, что нарком выехал в мастерскую, где вчера вернули мастера к станку. Телефон там был общий с проходной. Поскрёбышев попросил не класть трубку, пока не подойдёт сам Ворошилов; на другом конце ответили, что пропуск уже показали часовому.

В трубке слышалось, как кто-то спорит у стола. Ворошилов взял аппарат и сказал, что к нему вошли трое. Старший положил перед ним приказ о задержании. Я попросил назвать подпись, прежде чем охрана начнёт действовать.

— Подписано Тухачевским, — сказал Ворошилов. — Они стоят передо мной. Старший требует, чтобы я сдал пистолет.

Тухачевский стоял у аппарата связи в соседней комнате. Я приказал соединить его с мастерской по военной линии, которую ещё не успели подчинить окружному узлу. Поскрёбышев снял с обычного телефона трубку, чтобы Ворошилов не потерял нас, пока связист ищет второй путь.

— Пистолет не отдавайте. Руку от кобуры уберите, — сказал я Ворошилову. — Начальнику охраны велите запереть выход из комнаты, где стоят посетители. Ни одного выстрела без моего приказа. Старшему скажите: подлинность подписи проверяют сейчас при нём.

Тот возразил в трубку, что пришёл по приказу маршала и проверка ему не положена. Ворошилов повторил моё распоряжение начальнику охраны, который стоял возле двери, и положил аппарат так, чтобы я слышал обоих. В мастерской перестали работать у ближайшего станка: механик не хотел оставлять пусковой рычаг без присмотра, когда за его спиной начали спорить об оружии.

Тухачевский дождался соединения и назвал себя. Его голос пришёл не через окружную станцию, где предыдущей ночью исчез Голубев, а через штабной коммутатор, за который отвечал его офицер связи. Егоров стоял рядом со мной, радист записал, кого соединил и кто слушает разговор на каждом конце.

— Климент Ефремович, я при своих людях, — сказал Тухачевский. — Никакого приказа на ваше задержание я не подписывал. Дайте охране услышать это, прежде чем она исполнит чужой лист. Ворошилов повернул трубку к начальнику поста. Тот назвал себя вслух и попросил маршала повторить последнюю фразу.

Тухачевский повторил без раздражения. Потом спросил, какая часть указана в качестве исполнителя и где документ был принят. Старший группы ответил, что сообщение поступило через прежний секретный порядок и подробности он сообщит только мне. Это была удобная дверь: имени отправителя нет, а фамилия внизу бумаги уже готова заставить людей молчать.

— Тогда документ остаётся у наркома, — сказал Тухачевский. — Люди остаются на месте. Связь не прерывать. Он не стал угадывать, чьей рукой вывели его подпись; подозреваемый услышал бы догадку раньше прокурора. Ворошилов велел охраннику позвать второго постового свидетелем и не пропускать вошедших обратно через мастерскую.

Я назвал старшему своё имя. Он попросил подтвердить, что разговаривает со мной, как будто голос Сталина можно было проверить печатью на принесённом им же листе. — Подтверждаю при Егорове и Поскрёбышеве. Вы доставили документ для ареста наркома обороны. Пока прокурор идёт к вам, никто из вашей группы не покинет мастерскую. Пистолеты передадите охране отдельно от бумаги.

В трубке ударило что-то железное. Механик выкрикнул, чтобы убрали человека от машины; один из пришедших отступил между открытым кожухом и стеной. Старший заявил, что отвечает за них сам. — Отвечаете, — сказал я. — Поэтому останетесь живым и назовёте, кто отправил вас сюда. Охрана Ворошилова уже перекрыла проходную, а прокурор ехал с соседнего участка.

Начальник охраны попросил разрешения обыскать троих. Я передал трубку Ворошилову. Он знал людей своей мастерской и видел расстояние до двери лучше меня. Нарком велел сначала отвести рабочих от станка и поставить двоих часовых между группой и проходной. Один посетитель полез за удостоверением под шинель; охранник остановил руку и вынул из того же кармана пистолет.

Ворошилов назвал это вслух. Старший положил свой пистолет на край стола, третий держал ладони на виду, пока часовой снимал с него оружие. Мастер потребовал убрать чужую руку с неостывшей машины: под кожухом оставался снятый шланг, и толкнуть рычаг было достаточно, чтобы пролить горючее под ноги. Они отошли к глухой стене. Рабочие не вышли из здания; работа ждала их за несколькими шагами.