— Опечатать. Хозяйку не выпускать до описи.

— Я у себя дома!

— Поэтому и оставайтесь.

Петров уже спускался.

На Садовой грузовик перегородил трамвайные пути. Водитель кремлёвской машины дважды полез на встречную полосу, объехал очередь у светофора и на повороте снёс крылом деревянный столбик. Поскрёбышев сидел рядом и держал телефонную трубку походного аппарата, подключённого через машину связи.

— Билет на Рязань, — сказал он, положив трубку. — Курбатов взял утром. Поезд подан.

— Уедет, — сказал Петров.

Прокурор посмотрел на него.

— Не уедет.

— А если поезд тронется?

— Снимем на следующей станции.

— Там люди Гая раньше встретят.

Прокурор повернулся к Поскрёбышеву.

— Железнодорожную милицию предупредили?

— Только начальника вокзала. Без фамилии. Платформу не перекрывают.

— Почему?

— У Курбатова в конторе четыре телефона. Один уже звонил в приёмную Гая.

Петров посмотрел назад. Второй машины за ними не было видно.

— Значит, едут.

— Пусть едут, — сказал Поскрёбышев. — К поезду опоздают.

У вокзала машина встала. Дальше шли пешком. Носильщики катили тележки, над платформами висел пар. Из репродуктора объявляли посадку, слова тонули в грохоте колёс.

Петров увидел Курбатова возле третьего вагона.

Тот был без формы, в сером пальто и мягкой шляпе. Один чемодан стоял у ног. Второй держал носильщик. Курбатов передал проводнику билет и взялся за поручень.

— Николай Сергеевич! — крикнул Петров.

Курбатов обернулся.

Петров успел увидеть лицо. В заводском подвале оно казалось шире из-за низкого потолка и электрической лампы. Теперь подбородок был выбрит, на носу сидели круглые очки. Но левое ухо по-прежнему прижималось к голове сильнее правого.

Курбатов отпустил поручень и толкнул чемодан под ноги охраннику. Сам нырнул между пассажирами.

— Стоять! — крикнул прокурор.

Кто-то бросил корзину. На платформу выкатились яблоки. Петров перепрыгнул через тележку и врезался плечом в мужчину с ребёнком. Курбатов добежал до паровоза, свернул за угольный тендер и оказался у служебной калитки.

Охранник пошёл наперерез с другой стороны.

Курбатов вытащил из кармана револьвер.

Петров не остановился. Ударил его по запястью обеими руками. Револьвер упал между рельсами. Курбатов схватил Петрова за ворот, дёрнул к себе и ударил лбом в лицо.

Петров сел на щебень. Перед глазами прошла белая полоса.

Курбатов добрался до калитки. Там его встретил второй охранник. Он не стал кричать. Подставил ногу, навалился сверху и прижал руку коленом.

— Пусти, сука! Я сотрудник!

— Чей?

Курбатов замолчал.

Петров поднялся. Из носа капало на шинель.

— Мельников, — сказал он.

Курбатов повернул голову.

Этого хватило.

Охранник защёлкнул наручник на правом запястье. Второй конец закрепил на своей руке.

Поскрёбышев подошёл последним. Поднял револьвер с рельсов через платок, проверил барабан и показал прокурору.

— Пять патронов. Один капсюль наколот.

— Я не стрелял, — сказал Курбатов.

— Не сумели, — ответил Петров.

Прокурор велел открыть чемоданы в багажной комнате при двух понятых. В первом лежали рубашки, две пары ботинок и свёрток денег. Во втором под бельём нашли папку внешнеторгового объединения, чистые листы немецкой бумаги и три копии актов на станки. Разнарядка в одной копии вела оборудование на завод Сомова. В другой тот же номер уходил двум другим предприятиям.

Между актами лежал черновой перевод письма без адресата. На полях стояла знакомая цифра: четыре ремонтные мастерские.

Курбатов смотрел в стену.

— Это служебные материалы.

— Поэтому вы везли их в Рязань? — спросил прокурор.

— Командировка.

— Удостоверение.

Курбатов не ответил.

Петров вытер нос рукавом.

— В подвал тоже по командировке ездил?

— Я тебя впервые вижу.

— Второй раз хуже вышел.

Прокурор забрал папку. Поскрёбышев пересчитал листы и запечатал чемодан.

— Куда его? — спросил охранник.

— В военную прокуратуру. Отдельно от людей Гая.

Курбатова вывели через служебный проход. Поезд тронулся без него.

Петров остался в багажной комнате. Прокурор разложил на столе подлинник первого протокола Клавдии и лист, найденный у Курбатова. Даты стояли рядом: восьмое и одиннадцатое декабря. На одном Сомов ругался из-за кухни. На втором уже продавал военные расчёты переводчику.

Прокурор поставил на конверте печать.

— Подлинник принимаю. Участкового до окончания проверки не задерживать. С участка снять.

Петров приложил к разбитому носу грязный платок.

— А комната?

Прокурор поднял на него глаза.

— Казённую получите. С решёткой, если ещё раз спросите.

Петров убрал платок.

Подлинный протокол лёг в сейф военной прокуратуры. Курбатова провели в соседний коридор, сняли с него пальто и ремень. Через открытую дверь Петров видел, как тот второй раз назвал себя Мельниковым.

На этот раз фамилию записали рядом с настоящей.

Курбатов заговорил в июне.

До этого три недели требовал представителя Наркомата внешней торговли, называл арест ведомственной ошибкой и подписывал протоколы фамилией Мельников. Военный прокурор каждый раз зачёркивал её и ставил рядом настоящую.

На четвёртом допросе Курбатов признал, что передал Особому отделу немецкое письмо. Составлять его не признавал. Папку со станочными контрактами объяснял командировкой, билет до Рязани — поездкой к больной тётке, револьвер — служебной необходимостью.

Тётку нашли на Ваганьковском кладбище. Она умерла в двадцать девятом году.

Поскрёбышев положил справку поверх протокола.

— Курбатов просит очную ставку с Тухачевским.

— Зачем?

— Говорит, что при нём заместитель наркома обсуждал смену руководства Красной армии.

— При переводчике?

— На приёме технической делегации. Курбатов обслуживал стол и переводил разговоры с германскими специалистами. После их ухода в комнате остались наши командиры.

— Когда?

— В ноябре тридцать третьего.

— Письмо появилось через год.

— Он утверждает, что запомнил.

Я перевернул страницу. Курбатов привёл две фразы почти дословно. Тухачевский будто бы сказал, что Ворошилов умеет командовать конницей гражданской войны, но будущую войну ему доверять нельзя. Вторую фразу Курбатов передал короче: «Армии потребуется другое руководство».

В моей памяти другое руководство пришло слишком поздно. К этому времени Тухачевский уже лежал в земле, а Ворошилов принимал парады и подписывал приказы, которых части не успевали выполнить.

— Кто ещё был в комнате?

— Курбатов назвал двух командиров. Оба подтверждают, что встречались с Тухачевским. Разговор не подтверждают.

— Руднев?

— Считает показание пригодным для разработки.

— Ягода?

— Просит передать Курбатова Особому отделу и разрешить обыски у названных командиров.

Поскрёбышев положил рядом чистый бланк ордера. Фамилию Тухачевского напечатали заранее. В строке обвинения оставили два слова: «военный заговор».

— Кто принёс?

— Секретарь Гая. Сказал, что Генрих Григорьевич подпишет после вас.

— Верните.

— Сейчас?

— После проверки. Неподписанным.

Я назначил её на следующий день. Вызвал Тухачевского без объяснения причины. Военному прокурору приказал привезти Курбатова и подлинники изъятых бумаг. От завода потребовал Сомова: его пальцы уже срослись, но правую руку врач велел не нагружать. Руднева вызвал отдельно от Ягоды.

Генриха Григорьевича не позвали.

Он приехал сам.

В приёмной Ягода застал Тухачевского и Сомова. Заместитель наркома сидел у окна. Инженер стоял возле стены, держа кепку в перевязанной правой руке. Повязка закрывала два пальца и ладонь. Когда Ягода вошёл, Сомов переложил кепку в левую.