Поскрёбышев доложил мне по внутреннему телефону.

— Ввести Ягоду одного.

Генрих Григорьевич вошёл с портфелем. Перед столом остановился.

— Мне сообщили, что проводится проверка материала Особого отдела.

— Кто сообщил?

— Сотрудник, отвечающий за Курбатова.

— Он отвечает перед военным прокурором.

— Временно. Курбатов работал с нашими органами и передавал сведения Иностранному отделу.

— Под каким именем?

— Использовал несколько.

— Мельников входит?

Ягода расстегнул портфель, но не открыл.

— Это установит следствие.

— Уже установило.

Он застегнул портфель.

— Разрешите присутствовать.

— Нет.

— Материал касается высшего командования.

— Поэтому вас не будет.

Ягода остался перед столом.

— Если Курбатов даст новые показания без сотрудника Особого отдела, их придётся проверять повторно.

— Проверите.

— Товарищ Сталин, речь может идти не только о письме.

— Знаю.

— Тогда хотя бы Руднев должен присутствовать от нашего аппарата.

— Он будет.

Ремешок портфеля скрипнул под пальцами Ягоды.

— Руднев не уполномочен представлять руководство НКВД.

— Сегодня представляет документы.

Я нажал кнопку. Поскрёбышев открыл дверь.

Ягода взял портфель под мышку.

— Когда ждать решения?

— Когда оно понадобится вам, узнаете.

Он вышел.

Через закрытую дверь не было слышно ни одного голоса. Поскрёбышев вернулся через минуту.

— Уехал.

— Куда позвонил из приёмной?

— Не звонил.

— Значит, позвонит из машины. Соединения записать.

— Сделано.

* * *

Стол освободили от всего лишнего. Остались немецкое письмо, декабрьские расчёты ремонтных мастерских, папка станочных контрактов и два временных пропуска с номером 74318.

Военный прокурор сел слева. Руднев занял место у стены. Курбатова ввели двое конвойных и поставили напротив стола. Он был в том же сером костюме, в котором собирался уехать. Шнурки из ботинок вынули. Брюки держались на одной внутренней пуговице.

Тухачевский вошёл после него. Поздоровался и остановился на свободной стороне стола. На Курбатова посмотрел один раз.

— Садитесь, — сказал я.

Он сел. Сомов дождался моего жеста и опустился рядом с прокурором. Правую руку положил на колено.

— Знаете этого человека? — спросил я Тухачевского.

— Не помню.

— Я переводил германскую делегацию, — сказал Курбатов. — Ноябрь тридцать третьего, приём в техническом управлении.

Тухачевский повернулся к нему.

— Переводчиков было трое.

— После ужина остался я.

— Возможно.

— Вы говорили со мной отдельно.

— О чём?

Курбатов посмотрел на прокурора.

— О передаче справки по организации ремонтных частей.

— В тридцать третьем году?

— Первых материалов.

Тухачевский положил ладони на колени.

— Первые расчёты по корпусным мастерским составлялись в декабре тридцать четвёртого. За год до этого не было ни документа, ни утверждённой структуры корпуса, о которой вы говорите.

Курбатов поправил ворот рубашки.

— Вы обсуждали сам принцип.

— Сам принцип обсуждался открыто. В академии, в управлении механизации, на совещаниях Наркомата. Для этого не требовался немецкий переводчик.

Я указал на письмо.

— Это получили от Курбатова?

Руднев подошёл к столу.

— Письмо передал сотрудник Иностранного отдела. В журнале источник указан под номером. После ареста Курбатова сотрудник признал, что пакет получил от него в Москве. Ранее утверждал, что из Берлина.

— Почему изменил показания?

— Ему показали запись наружного наблюдения. Курбатов вошёл в его дом с пакетом двадцать третьего января.

— Письмо когда зарегистрировано в Берлине?

— Семнадцатого января.

Тухачевский наклонился к немецкому тексту.

— Разрешите?

Прокурор передал ему прозрачную папку. Тухачевский прочитал первую страницу, затем вторую.

— Здесь дата шестнадцатое января.

— Именно, — сказал Руднев.

— И что это доказывает? — спросил Курбатов. — Письмо могло прийти раньше меня.

Руднев положил рядом лист декабрьского расчёта.

— В немецком тексте сказано: четыре передвижные мастерские на корпус, из них одна для ремонта двигателей, две для ходовой части и одна электротехническая.

— Я читал перевод, — сказал я.

— В первом расчёте Тухачевского было только число четыре. Распределение по назначению вписали позднее.

— Когда? — спросил я.

Тухачевский взял лист за верхний угол.

— После совещания у Ворошилова. Я предложил разделить мастерские, чтобы проверить двойной счёт. Секретарь перепечатал таблицу.

— Дата?

— Двадцатое января.

Прокурор развернул журнал технического управления. Запись о выдаче новой таблицы стояла под двадцать первым. Получателей было трое. Четвёртая копия ушла в архив.

— В письме от шестнадцатого января уже есть текст, напечатанный двадцатого, — сказал Руднев.

Курбатов потянул брюки вверх и убрал руку.

— Значит, даты в Наркомате записали позже.

Тухачевский перевернул расчёт.

— Нет. На старой таблице мастерские делились иначе: две механические, одна сварочная и одна общего назначения. Эту разбивку я признал бессмысленной. Она осталась в черновике.

— Откуда помните? — спросил прокурор.

— Сам написал на полях: «Сварочная без электростанции — телега с вывеской». Вот запись.

Он показал строку, сделанную синим карандашом. На перепечатанном листе появилась отдельная электротехническая мастерская.

— Немецкий автор мог знать вашу мысль заранее, — сказал Курбатов.

Сомов повернул к нему голову.

— И русский заводской шрифт тоже заранее знал?

— Что?

Сомов попросил прокурора подать увеличительное стекло. Левой рукой положил немецкое письмо на свет.

— В слове «электротехническая» буква «т» поднята. На втором листе в слове «мастерская» то же самое. Машинка с русским и немецким шрифтом, старая конторская. Каретка бьёт выше на четвёртой позиции.

Курбатов усмехнулся.

— Вы теперь и печатные машинки испытываете?

— После того как меня заставили подписывать чужой текст, испытываю всё.

Прокурор достал из папки акт описи квартиры Курбатова. В комнате нашли машинку «Мерседес» с двумя наборами литер. Эксперт отпечатал контрольную страницу. Каждая четвёртая строчная «т» поднималась над строкой.

— Немецкий оригинал напечатан на вашей машинке, — сказал прокурор.

— Машинкой пользовались в конторе.

— Хозяйка показала: принесли её вы в декабре. До ареста держали в комнате.

— Она врёт.

— За комнату? — спросил Сомов.

Курбатов посмотрел на его руку.

— Вас я тоже не знаю.

— А пальцы знают.

Сомов снял повязку. Средний и безымянный пальцы были толще остальных. Ноготь на одном почернел и сходил.

— Подвал помните? Лампа без абажура. Стол. Кружка с отбитым краем. Вы держали дверь, пока Федька спрашивал, кто ещё не подписал приёмку.

— Я никогда не был в заводском подвале.

— Тогда откуда в новом доносе ваша фамилия?

Курбатов повернулся к прокурору.

— Я требую прекратить это представление.

Конвойный у двери переставил ногу.

— Требовать будете у следователя, — сказал я. — Здесь отвечайте.

Курбатов выпрямил спину.

— Особый отдел проверял Сомова. Меня привлекли как переводчика по иностранному оборудованию. В задержании не участвовал.

— Кто привлёк?

— Сотрудник по фамилии Мельников.

— Вы представлялись этой фамилией Петрову.

— Он ошибается.

Поскрёбышев открыл дверь. Петрова ввели без шинели и без оружия. Нос уже зажил, но переносица осталась жёлтой. Он остановился в трёх шагах от Курбатова.

— Этот?

— Этот.

— Где видели?

— В отделении. В машине. На заводе. На вокзале ещё раз познакомились.

— Я его не знаю, — сказал Курбатов.

Петров повернулся ко мне.