Сеть проверяла сразу два подразделения. Кто-то подмешивал ложные дополнения, чтобы понять, какой из четырёх вариантов действует на самом деле. Если бы служба связи исполнила приказ, гаражная фраза стала бы подтверждённой.

— Начальнику связи объявить благодарность, — сказал я. — Пакет вскрыть при прокуроре. Водителя не задерживать, вести до адресата.

В десять минут десятого машина связи остановилась у управления хозяйственного снабжения. Пакет принял дежурный и отнёс на второй этаж. Там его ждал Коробов, успевший вернуться с почтамта через другой выход.

Теперь действие было совершено. Коробова взяли в кабинете вместе с пакетом и чистым бланком нового пропуска. На допрос его повезли не к Круглову и не к Самохину, а в комендатуру Кремля.

В пакете лежала записка: «Первая фраза неверна. Работать по хозяйственной». Подписи не было. Бумага происходила из блока комиссии по проверке кадров НКВД — такой же водяной знак нашли на черновиках секретаря Ежова.

Мы сняли один хозяйственный узел, но главного человека по-прежнему не видели. Коробов мог знать только способ пересылки. Я запретил немедленный допрос. Пусть сеть считает, что он ещё сидит в своём кабинете и ждёт ответа.

Горелов продолжал стоять у почтамта. В девять сорок он достал папиросу, но не закурил. Это был условный знак наблюдению: он заметил человека, которого прежде видел на квартире у Сретенки.

Мужчина прошёл по другой стороне улицы, остановился у газетного киоска и купил «Правду». Лица он не показал. Один наружник двинулся следом, но через два квартала сообщил, что цель вошла в проходной двор и исчезла.

— Снять того наружника, — приказал я. — Больше к Горелову не приближаться.

— Мы потеряем встречу и больше Савельева не увидим, — сказал Вышинский, когда наружник сообщил об уходе цели.

— Мы потеряем её, если сеть увидит одинаковые ботинки за каждым углом. Пусть человек сам выберет место.

К половине одиннадцатого ничего не произошло. Горелов переступал с ноги на ногу. У почтамта менялись прохожие, подъезжали машины, дважды появлялся милиционер. Я запретил отводить его. Обычный постовой был частью улицы; исчезнувший постовой стал бы предупреждением.

В одиннадцать пять Горелов отошёл от двери и направился к Сретенке. Он не оглядывался. На первом перекрёстке его принял второй пост, на следующем — комендантская машина. Наблюдение шло кусками, люди не видели друг друга.

Он вошёл во двор той самой мастерской. Ворота были открыты. Над ними висела вывеска ремонта счётных машин. Хозяина проверили ещё ночью: бывший снабженец ОГПУ, уволенный после служебной растраты, дело прекращено по распоряжению управления Ягоды.

Внутри Горелова встретил пожилой мастер. Пароль не спросил. Он только велел ждать в подсобке и забрал карточку, которую водитель показал из-под подкладки. Через десять минут карточка ушла с мальчишкой-посыльным.

Мы могли взять мастерскую и мальчишку. Я приказал не трогать ни одного. Поддельная карточка вошла в сеть как настоящая. Теперь она должна была пройти до человека, который имел доступ к основной картотеке и мог проверить номер.

Посыльный сел в трамвай, вышел у площади и отдал конверт женщине в форме ведомственной уборщицы. Та спрятала его в сумку с тряпками, прошла через два двора и оставила в ящике для старой корреспонденции у закрытой конторы.

Через час конверт забрал другой человек. Не бегал, не оглядывался, не менял транспорт. Он предъявил в подъезде удостоверение комиссии по проверке НКВД и поднялся в квартиру, где до падения Ягоды жил сотрудник секретного отдела.

Фамилия на удостоверении была Савельев. Пропуск ему выдали в день, когда Ягоду сняли, а подпись под заявкой принадлежала секретариату Ежова. Это ещё не делало его человеком Ежова. Но давало ему новую государственную кожу поверх старой сети.

Савельев пробыл в квартире семь минут. Вышел без конверта и направился обратно к мастерской. Значит, карточку проверили и приняли. Ложь получила печать подлинности.

Я мог завершить операцию одной командой. Взять Савельева, мастера, уборщицу, посыльного, жильцов квартиры и всех, кого они успели встретить. Старый Сталин уже подсказал это решение.

Хватать сейчас. Потом расширить список. Ни один не должен уйти.

Я закурил третью папиросу за утро. Руки не дрожали. Я просто удерживал их занятыми, пока внутри головы чужая логика требовала превратить наблюдение в облаву.

— Никого не брать, — сказал я. — Савельева довести до Горелова. Остальные точки оставить под наблюдением.

— Если у Савельева оружие и он поймёт, что Горелов ведёт его? — спросил комендантский офицер, проверяя расположение стрелка.

— У ваших людей тоже. Стрелять только если он начнёт первым.

Савельев вошёл во двор мастерской в половине третьего. Горелова вывели из подсобки. Мастер остался у верстака и сделал вид, что чинит арифмометр. За перегородкой лежал наш стрелок, пробравшийся через чердак соседнего дома.

Савельев осмотрел рукав водителя, заметил засохшую кровь, но вопросов не задал. Потом показал край удостоверения. На фотографии было то же лицо. Печать и номер совпадали с книгой пропусков комиссии Ежова.

Он достал из кармана нашу карточку, уже завернутую в новый конверт. Сеть не уничтожила приманку и не оставила её в тайнике. Савельев нёс её дальше. Нам достался живой проводник к следующей точке.

Горелов стоял перед ним, стараясь не смотреть на перегородку. Если он ошибётся в одном слове, Савельев уйдёт. Если ответит правильно, сеть назначит место новой передачи.

Савельев придержал ладонью полу пальто и произнёс без всякого выражения: — Третий экземпляр. После этих двух слов он не отвёл взгляда от водителя.

Он замолчал. Между ними оставалось два шага, чужая карточка и вторая половина пароля, известная только Горелову и мне. Сотрудник комиссии Ежова протянул руку и стал ждать ответа.

— Без описи не принимать, — ответил Горелов.

Савельев кивнул один раз и передал ему конверт с поддельной карточкой. Пароль сошёлся. Теперь сеть считала водителя своим, а карточку — настоящей. Оставалось узнать, куда они понесут оба подтверждения.

Я смотрел из соседнего чердака через щель между досками. До мастерской было меньше двадцати шагов. Стрелок комендатуры лежал рядом и держал Савельева на мушке. Внизу мастер продолжал стучать по корпусу арифмометра.

— Коробка будет в четыре, — сказал Савельев. — Вернёшь туда, откуда забрал. Новая опись внутри. Старую не показывать никому.

— А если спросят на воротах? — Горелов говорил ровно, хотя раненое плечо уже тянуло его вправо.

— Покажешь пропуск. Тебе дадут новый.

— Кто даст?

Савельев посмотрел на него впервые внимательно. Лишний вопрос мог сорвать всё. Горелов понял это раньше меня и сразу кашлянул, прикрыв рот здоровой рукой.

— Мне прежний порвали, — добавил он. — Без бумаги второй раз не поеду.

— Бумагу получишь у почтамта. Машина будет чужая. В коробке пятьдесят семь дел. Три фамилии сняты, девять переведены в комиссию, четыре подготовлены на внешний канал.

Он произнёс это как кладовщик, перечисляющий места в накладной. Люди для него уже стали единицами хранения. Одних вынимали из старой картотеки, других передавали Ежову, третьих готовили к отправке за границу.

— Какой канал? — спросил Горелов.

— Твоё дело — руль.

Савельев повернулся к выходу. Наш человек за перегородкой ждал сигнала. Я не дал его. У нас появилось время, число дел и место возврата. Арест сейчас принёс бы одного курьера. Свободный Савельев мог привести к коробке.

Он вышел из мастерской и направился к бульвару. Наблюдение приняло его через два квартала. Горелова оставили внутри ещё на десять минут, потом мастер вывел через задний двор и посадил в грузовой автомобиль без ведомственных знаков.

— Обе цели идут раздельно, — доложил комендантский офицер. — Савельев к Сухаревке, машина Горелова к почтамту.