— У членов совета такой же текст?

— Нет.

В зале зашуршали страницы. Командующий на дальнем конце стола нашёл нужное место и сразу положил ладонь сверху.

— Что именно не совпадает? — спросил я.

Тухачевский прочитал начало напечатанного абзаца:

— «Ускоренное техническое переустройство армии требует предварительного выявления командиров, чья политическая устойчивость позволяет доверить им новые средства вооружения…»

Он положил лист на стол.

— Этого я не писал.

Ворошилов потянулся за своим экземпляром.

— Тезисы прошли через аппарат Наркомата.

— Мои прошли. Эти я увидел сейчас.

— Вы обвиняете мой секретариат?

— Я сообщаю, что под моей фамилией напечатан чужой текст.

Ворошилов перевёл взгляд на начальника секретариата. Тот уже держал перед собой обе руки, сцепив пальцы.

— Товарищ Сталин, — сказал он, — экземпляры поступили из машбюро утром. Оснований задерживать раздачу не было.

— Кто принёс оригинал в машбюро?

— Посыльный аппарата.

— Фамилия.

Он назвал.

Поскрёбышев записал.

— Кто принял?

Вторая фамилия.

— Кто правил?

Начальник секретариата посмотрел на Ворошилова.

— Установим.

— Я спросил фамилию.

Он облизнул губы. В зале стало слышно, как скребёт перо протоколиста.

— На листе нет визы редактора.

Я протянул руку. Тухачевский подошёл и подал страницу. Он держал её за самый край.

В правом углу стоял тот же ряд цифр. Последняя отличалась от номера вечернего листа.

Через два с половиной года под фамилией Тухачевского будет уже не чужой абзац, а приговор. Дату я помнил. Кто сейчас печатал первые страницы, я не знал.

Я передал страницу Поскрёбышеву.

— Из всех экземпляров изъять. Подлинный раздел размножить после заседания. Обе версии приложить к протоколу.

Начальник секретариата выдохнул через нос.

— А посыльный, машинистка и дежурный?

— Останутся на рабочих местах. Телефоны отключить. Каждый напишет, от кого получил лист и кому передал. Если начнёте подсказывать друг другу, писать будете уже в другом здании.

Никто не переспросил, в каком.

Я посмотрел на Тухачевского.

— Продолжайте по своему экземпляру.

Он собрал страницы. Палец один раз не попал под завязку. Со второй попытки он затянул узел и вернулся к карте.

После этого командующие спрашивали о горючем, ремонте и тягачах. Перед первым словом каждый смотрел на меня или на Ворошилова. Зубов записывал тех, кто предлагал войти в комиссию. Потом стал отмечать тех, кто больше не поднимал головы.

Тухачевский предложил без предупреждения проверить один механизированный корпус. Не парадный выход, а обычный подъём: открыть парк, запустить всё, что числится исправным, выдать горючее, развернуть связь и через два часа лишить штаб управления.

— Людей угробите, — сказал командующий округом.

— На войне противник не спросит, удобно ли штабу.

— На войне у вас и горючее само появится.

— Поэтому склад проверят раньше колонны.

Ворошилов постучал ногтем по столу.

— Комиссию назначает Наркомат обороны. Тухачевский даёт вопросы и расчёты. Людей выбираем без его участия.

— Тогда корпус предупредят, — сказал Тухачевский.

— Не предупредят.

— В прошлый раз командир получил маршрут раньше проверяющих.

Ворошилов повернул голову.

— Фамилия?

Тухачевский назвал.

— Снят месяц назад.

Тухачевский вычеркнул ещё одну строку.

— Хорошо.

Он не извинился. Ворошилов не потребовал.

Я утвердил саму проверку. Без состава и даты. Вопросы Тухачевский должен был передать к вечеру, список комиссии готовили Ворошилов, Шапошников и военный прокурор. Особый отдел получал одного человека для режима секретности.

Ягода впервые заговорил:

— Разрешите уточнить полномочия представителя НКВД.

— Карты, переписка, доступ в парк. К оценке командиров он отношения не имеет.

Ягода положил ладонь на чистый лист.

— Если во время проверки обнаружатся связи, выходящие за рамки службы?

— Доложите мне.

— Напрямую?

— Вы знаете другой порядок?

— Нет, товарищ Сталин.

Он убрал лист в папку, хотя на нём не было ни слова.

Я объявил перерыв и велел Зубову подойти.

Он остановился за два шага от стола.

— Блокнот.

Зубов посмотрел на Ягоду. Тот не шевельнулся.

Блокнот лёг передо мной раскрытым. Фамилии, номера частей, короткие пометы: «кивал», «поддержал опытный корпус», «спорил с Ворошиловым», «смеялся после слов о механике», «замолчал после изъятия листа».

— Задание кто дал?

— Товарищ Гай.

— Что приказал записывать?

— Существенные реакции командного состава.

— Смех существенный?

Зубов переставил ноги. Каблук скрипнул по паркету.

— В совокупности с другими данными может иметь значение.

— Какие другие данные по этим людям у вас есть?

— Мне не докладывали.

— Значит, сначала фамилия. Данные потом.

Зубов молчал.

Я передал блокнот военному прокурору.

— Опечатать. Зубов остаётся в зале. После заседания напишет задание дословно: кто дал, где, при ком. Черновики тоже сдаст.

Ягода поднялся.

— Товарищ Сталин, записи Особого отдела являются материалом НКВД.

— Поэтому ваш сотрудник получит их обратно после проверки прокурора.

— В них могут быть сведения, не предназначенные для военной прокуратуры.

— Он писал в моём присутствии на Военном совете. Какие сведения здесь от меня закрыты?

Ягода опустил подбородок.

— Никакие.

— Садитесь.

Он сел. Зубов остался стоять, пока Ворошилов не указал ему на прежнее место.

Заседание продолжили. Больше никто не улыбался.

Из зала я вернулся в кабинет. Тухачевский уже ждал в приёмной. Папку с расчётами дежурный секретарь принял у него для регистрации. Рядом стоял сотрудник охраны, прикомандированный от НКВД. Он проверил завязки, пролистал крайние страницы и вернул папку секретарю.

Тухачевский наблюдал за ними, не снимая перчаток.

— В кабинет с папкой, — сказал я.

Поскрёбышев забрал расчёты сам. Тухачевский вошёл следом и остановился у стола.

Я не предложил ему сесть. Он не попросил.

На стол легли два текста. Первый с его правкой карандашом и отметкой о приёме в секретариате Наркомата. Второй — розданный утром.

— Вчера вы знали о замене? — спросил я.

— Увидел сокращённый раздел перед отправкой вам. Политического абзаца там ещё не было.

— Кому сообщили?

— Оставил письмо Ворошилову. Пакет отправил вам.

— Почему не пошли к нему сами?

— Его не было в наркомате.

— А утром?

— Утром доклад уже лежал на столах. Если бы я начал бегать по кабинетам, заседание прошло бы без меня.

Левая перчатка в его руке была вывернута большим пальцем наружу. Он дважды пытался расправить её и бросил.

— Чего вы хотите?

— Проверки в войсках. Если расчёты не сходятся, меня снимают с должности. Открыто, за провал работы. Если сходятся, аппарат Наркомата перестаёт превращать технический спор в проверку благонадёжности.

— Вы пришли устанавливать порядок в моём аппарате?

Тухачевский поднял глаза.

— Я пришёл узнать, дадут ли мне работать.

— Я уже дал вам проверку.

— Без состава и даты.

— Этого мало?

Он посмотрел на дверь. Поскрёбышев стоял возле неё с блокнотом.

— Этого можно не выполнить.

Я придвинул к себе его расчёты.

— Тогда будете отвечать не перед Ворошиловым.

Тухачевский перестал мять перчатку.

— Я понял.

— Нет. Пока только услышали.

Он положил перчатки на край стола.

— Что вы потребуете взамен?

— Фамилии людей, которым доверяете расчёты.

Тухачевский не ответил.

— Инженеры, связисты, механики, командиры. Те, кого вы возьмёте на проверку.

— На расчётах стоят подписи исполнителей.

— Я спрашиваю не исполнителей.