В полдень я привёл Василия и Светлану в пустую кинобудку. Крылов проверил, что там остались только чистые катушки. Механик открыл крышку проектора и показал, как идёт лента. Вася спросил, почему люди на экране не падают между кадрами. Механик медленно провернул колесо и предложил посмотреть в окошко.

Светлана не спрашивала про катушки: ей хотелось узнать, как из такой тесной комнаты видно, смеётся ли зал. Механик приоткрыл дверь и дал ей послушать звук за стеной. Через четверть часа дети ушли; я вернулся к Ежову. Обещание, записанное накануне при них, было выполнено.

Вечером у киносклада проверили шкафы и место, где можно было провести осмотр без случайных служащих. Контора работала: мастер выдавал детали, кассир собирал квитанции, женщина за стеклом ругалась из-за неверно посчитанной коробки. Никого из них не предупреждали о посреднике. Сафонов проверил второй выход и отозвал охранника, который начинал выглядеть слишком заинтересованным каждым прохожим.

Я настоял, чтобы первоначальный осмотр досье закончился до встречи. Пока ждали ответа, Крылов принёс снимок резолюции под сильным увеличением. При письме подделыватель дважды останавливал карандаш на месте, где моя рука прошла бы без задержки.

Мне было всё равно, убедит ли это незнакомого секретаря: для официальной проверки достаточно моей прямой подписи, что резолюцию я не ставил. Я подписал и передал отрицание сразу, чтобы в деле не возникла фраза «подлежит установлению», которой завтра воспользуются как отсрочкой ареста.

Из секретариата прислали ещё три старые карточки с тем же регистрационным знаком. На двух значились хозяйственные закупки, на третьей - сообщение о группе командиров, обсуждавших на учениях самостоятельные решения. Третью составляли до сегодняшнего германского досье.

Фамилии в ней не совпадали с пятью маршалами, но подход совпадал с пометой в книге: найти связи и ждать, когда они станут поводом. Я оставил карточку у Крылова без распоряжения об аресте. Окружные копии теперь следовало выявлять отдельно. Полностью решить эту задачу за ночь я не обещал.

Ежова перевели в соседнюю комнату библиотеки. На двери оставили пост и сменили ключ. При нём состоял прокурор, не сотрудник его прежнего стола. Он мог пить чай и записывать возражения, но не звонить, не принимать посетителей и не посылать записок своим людям.

Я объявил это вслух, чтобы охрана не догадалась расширить приказ до наказания. Человек, которого я лишил власти, оставался опасен. Мне не требовалось подменять изоляцию молчаливым разрешением на произвол.

Светлана заглянула перед сном вернуть карандаш Василия. Увидела книгу с закладкой. — Ты ещё здесь? — С Ежовым не закончил. Светлана сказала, что механик разрешил ей зайти в будку и завтра она сама расскажет Васе, как устроено окно в зал. — Ворошилов вчера смеялся громче всех.

А потом притворился, что это не он. Она хотела показать мне переделанный рисунок. — Положи на стол. Посмотрю до утра, — сказал я. Светлана оставила карандаш рядом с рисунком и вышла; старую карточку из книги она не заметила.

Я держал карандаш сына и читал фразу прежнего Сталина. Два мальчишеских движения были похожи: нажать сильнее, если мысль кажется важной. Но один человек рисовал запасное поле для самолёта; другой велел следить, кто с кем дружит в армии. Передать одинаковый почерк по крови невозможно.

Передать страх и власть - гораздо проще, если все вокруг заранее соглашаются с чужой жестокостью. Я переложил старую карточку к материалам прокуратуры и вернул книгу на полку.

Ночью пришла расписка: приглашение посреднику вручили. В квартире письмо приняла женщина, которая не задавала вопросов, но проверила наружную печать и не впустила курьера за порог. Через четверть часа мужчина вышел из другого подъезда дома и отправился пешком к трамвайной остановке.

За ним шли двое; прямой дороги к прокатной конторе он не выбрал. Сафонов сообщил мне маршрут, не предлагая взять его сейчас. Мы искали не только человека, но и то, какие двери он успеет предупредить.

Я позвонил Ворошилову и попросил утром без моей подписи не исполнять распоряжений об особой проверке военных по германскому материалу. Он напомнил, что такой порядок мы уже установили после ужина. Я уточнил, что сейчас он касается и распоряжений с моим именем, если они идут через стол Ежова.

Ворошилов повторил дословно, записал на бумаге и сказал, что Тухачевскому это понравится больше, чем ещё одна охрана. После звонка я подписал дубликат для военной прокуратуры. Фальшивку, которая могла убить людей, останавливали действием, а не беседой о её качестве.

Под утро посредник сам пришёл к прокатной конторе, раньше назначенного часа. Кладовщик ещё считал пустые коробки. Мужчина назвал номер катушки, тот самый, что содержался в нашем приглашении, но не попросил встречи с Ежовым.

Спросил, от кого пришло подтверждение второй копии. Кладовщик по заранее согласованному порядку сказал, что от приёмщика. Посредник предложил сперва позвать человека, который знает порядок проверки.

Сафонов и Крылов вошли с двух дверей. Я стоял в соседней комнате при открытой двери и слышал их разговор. Человек у коробок показал обычный документ, и Крылов попросил его остаться для установления маршрута немецкой бумаги. Он не полез за оружием. Вытащил из кармана табачную коробку, положил на стол и попросил не звонить секретарю ЦК. Это было первое упоминание должности Ежова, которое мы от него услышали.

Крылов назвал ему пришедший номер катушки и спросил, кому предназначалась фотобумага. Посредник ответил, что номер ничего не значит без прежнего знака приёма. Назовите знак, тогда получат и имя, и адрес.

Я велел прокурору открыть запечатанный конверт Ежова у двух свидетелей. На карточке было написано: «После третьего звонка менять свечу». Фразы не было ни в одном экземпляре досье, ни в приглашении, ни на карточке наблюдения.

Крылов не успел произнести пароль. Посредник сам поднял с крышки табачную коробку, взглянул на меня в открытую дверь и сказал спокойно:

— После третьего звонка менять свечу. Это Николай Иванович передал мне позавчера, до вашего кинопросмотра.

— Откуда он знал, что я приду? — спросил посредник, когда Крылов велел ему убрать табачную коробку. Он обращался к Ежову, которого здесь не было. Я вышел из соседней комнаты, остановился у стола и посмотрел на часы. Пароль тот произнёс раньше нас; теперь следовало сохранить порядок слов и минут, пока каждый не рассказал удобную для себя историю.

— Николай Иванович сообщил его позавчера. Где? — спросил я. Мужчина перевёл взгляд на Крылова. Военный прокурор уже записывал ответ. — В машине, возле прокатной конторы. Не в его. Нашей. Он не сел, говорил через окно. Просил проверить, дошёл ли второй экземпляр. — А вы потребовали подтверждения? — Предупредил, что без знака дальше никто не пойдёт.

Он назвал и другие подробности, которые могли пригодиться: номер машины помнил плохо, водителя не видел, Ежов пришёл пешком. Показал место у ворот, где его ждали. Там Крылов сразу поставил двух людей: искали возможного свидетеля, а не будущего обвиняемого. Посредника отвели в отдельную комнату, табачную коробку опечатали при нём. Внутри лежал табак, не шифр.

Ежов запечатал слова вчера в моей библиотеке. Произнёс их человеку днём раньше. Эта часть проверки закончилась. До сих пор он мог говорить, что первый раз услышал об иностранном канале уже после доставки досье. Теперь у меня имелись встреча, место и свидетель; его обвинение не нуждалось ни в карточке о частных квартирах, ни в рассказах о его жизни.

Я приказал Крылову оставить посредника здесь, но не давать ему знать, что мы нашли кроме пароля. О германском досье его уже спрашивали. О словах, вырвавшихся из моего кабинета после ужина маршалов, пока не спрашивал никто. Если два пути спутают в одной записи, потом не установишь, какой ответ принесло следствие, а какой человек знал до допроса.