На нём каждый маршал вписал свой участок, человека, который принимает распоряжение, и способ проверить исполнение. Я подписал внизу право командиров и военных прокуроров останавливать задержание по старым спискам без нового обращения ко мне.

Егоров перечитал последнюю строку. — Если окружной начальник скажет, что ждёт подтверждения из Кремля, я могу освободить штабиста сам? — При прокуроре, с записью причины и именем того, кто взял, — ответил я. — Приказ действует сейчас. Не ждите, пока я проснусь или приму следующего посетителя.

— А если прокурора запрут вместе со штабистом? — спросил Егоров. Я показал на карту: командующий держит часть и гарнизон, прокурор принимает жалобу независимо от Особого отдела. Командующий доставит его к двери и назовёт час, когда её отказались открыть. После этого охрана отдела не сможет ссылаться на то, что разговаривала с неизвестным посетителем.

Тухачевский спросил, не станет ли один начальник штаба судьёй для всех командиров. Я указал на две подписи: у армии оставалась дисциплина, у прокурора — проверка оснований. Нельзя забрать человека за знакомство, но и нельзя спрятать доказанное преступление за маршальским словом. Офицер связи принял лист и отправился передавать первую строку по проверенному каналу.

Будённый взял трубку сам. Голубев оказался в своей части. Он описал стоящие на дворе машины и удивился, зачем маршалу знать, кто ночует возле конюшни. — Потому что завтра тебе могут велеть явиться без своих людей, — ответил Будённый. — Если позовут, скажешь мне раньше, чем пойдёшь. Голубев назвал дежурного, при котором услышал приказ.

Первые ответы пришли ещё при нас. В округе Егорова военный прокурор взял ночной вызов из рук помощника командующего. Егоров передал свою работу заместителю на время разговора, после чего сам назвал прокурору людей, которых собирались увести вместе с ним. Вызов сняли, но помощника оставили при штабе до показаний: исчезнуть вместе с карандашом ему не дали.

Из другой части сообщили об офицере связи. Его вывели из помещения Особого отдела, вернули аппарат и попросили назвать, когда оборвалась прежняя линия. Тухачевский узнал его голос сразу. — Не объясняйте мне, с кем он вчера обедал, — сказал он. — Пусть восстановит приём сообщений. Дежурный поставил рядом с офицером второго связиста; первая проверка прошла при обоих.

Офицер не сумел сразу вернуть прежний участок провода: контакт на распределительном щите был снят. Он отправил солдата к щиту, а сам пошёл на резервную линию, которую сохранили после манёвра. Второй связист повторял за ним принятые слова. Их общий ответ пришёл к нам быстрее, чем окружное начальство успело снова объяснить, почему первого держали без связи.

В ремонтной мастерской нашли мастера, которого увели для беседы ещё днём. Прокурор потребовал показать его до разговора с начальством и привёл обратно к станку. Мастер не побежал благодарить Ворошилова.

Он спросил, кто переставил ящик с деталями и почему машина стоит на колёсах, если кожух ещё не закреплён. Ворошилов услышал это по общей линии и велел не выпускать её ради красивого отчёта.

Начальник мастерской хотел снять с мастера ночную смену. — Пусть он сам скажет врачу, как себя чувствует, — ответил Ворошилов. — Мне нужна исправная машина, а не человек, которого снова заставят молчать. Мастер вышел к телефону на минуту, назвал недостающую деталь и вернулся поднимать кожух с двумя товарищами.

Блюхеру подтвердили: состав на восточном направлении всё ещё ждёт нескольких специалистов. В бумаге они значились выбывшими на проверку, хотя начальник станции держал для них места. Он передал прокурору фамилии и не отдал вагоны другому грузу. Это было меньше победы над всей сетью, зато поезд оставался там, где командиры ещё могли в него сесть.

Я попросил маршалов не расходиться сразу. На карте оставался округ, который после моего вызова перестал отвечать. Трижды дежурный слышал звонок без голоса, затем связь обрывалась. Неизвестно было, перерезали ли линию, сняли ли человека с аппарата или в штабе сами решили помолчать до рассвета.

— Мои люди рядом с их узлом, — сказал Егоров. — Могу отправить автомобиль. — Одну машину у ворот остановят без всякого объяснения, — возразил Блюхер. Он показал запасную железнодорожную ветку до станции, откуда военный связной мог пройти к узлу вместе с прокурором. Тухачевский предложил взять переносную радиостанцию из испытательной группы, работавшей на манёвре.

Мы отправили не тайную охоту за виновными, а связную группу с двумя задачами: найти местного прокурора и дать командирам прямой ответ, действует ли отмена старого кода. Людей из состава Егорова повёл офицер, знавший дежурного на узле. Радист Тухачевского взял запасные лампы и батареи. На станции их должен был встретить человек Блюхера, проверивший, что поезд туда действительно идёт.

— Когда выйдут? — спросил Будённый. Поскрёбышев получил ответ от дежурного: место в служебном вагоне освободили, группа уже садится. Будённый хотел отправить Голубева со своего участка навстречу связным. Я оставил его в части с подвижным отрядом: если окружной узел задерживает людей, помощь понадобится у самой части, а не на дороге к штабу.

Егоров потребовал назвать старшего группы вслух. Я назвал и попросил каждого маршала записать у своего дежурного, по какому каналу тот выйдет на связь. Они не могли командовать одним радистом все сразу. Егоров отвечает за людей, Тухачевский — за сигнал, Блюхер — за путь, Будённый держит резерв, Ворошилов не даёт снять ремонтников, пока помощь в дороге.

Маршалы разошлись к своим аппаратам, не покидая здания. Я остался у карты с Крыловым. Через военную прокуратуру он получил подтверждение из ещё одного гарнизона: двух командиров, вызванных по прежнему знаку, показали прокурору и отпустили. Их собственный начальник забрал пропуска у Особого отдела и отдал лично. Список перестал решать за него, кто завтра выйдет к людям.

Один из освобождённых не мог найти ремень с полевой сумкой: при задержании вещи унесли в соседнюю комнату. Начальник части сам пошёл туда с прокурором и вынес сумку, не разрешив заново осматривать её на столе Особого отдела. Офицер застегнул ремень и вернулся в штаб, где его ждали ещё с прошлого вечера.

Связная группа передала первое сообщение со станции. Вагон дошёл, местный прокурор найден, но на окружном узле дежурил другой человек. Он не назвал причину смены и просил дождаться начальника. Егоров приказал старшему группы предъявить общий лист прямо командующему округом, не оставляя его в руках дежурного. Радист подтвердил, что слышит передачу через резервный аппарат.

Потом пришёл короткий ответ. Прокурор вошёл в окружной штаб; командующего там не оказалось. В комнате Особого отдела горел свет, но к аппарату не подходили. Старший группы собирался идти туда при двух свидетелях. Я велел не разделяться: если узел пропал по чьему-то приказу, одиночного связиста задержат прежде, чем он успеет назвать фамилию.

Радист вышел на связь снова. Сначала назвал место, где стояла их машина. Затем сказал, что нашёл запись о вызове командира подвижного отряда: его увели раньше, чем прокурор добрался до штаба. Будённый подошёл к аппарату. Радист успел произнести: — Особый отдел держит Голубе… Связь оборвалась на фамилии.

— Голубев, — закончил радист через запасной аппарат. — Его увели из части после вашего разговора. Дежурный Особого отдела показывает пропуск старого образца. Прокурора к нему не пускают.

Будённый отодвинул стул и потянулся к своему телефону. Я остановил его. Голубеву уже нельзя было приказать держать отряд на месте: командир сидел за другой дверью, а любой его солдат, пришедший один, оказался бы рядом. Связная группа находилась у узла. Её прокурор получал право войти вместе с командиром части, не ожидая, пока округ снова ответит Кремлю.

— Старшего группы к аппарату, — сказал я радисту. Тот ушёл от микрофона и вернулся с офицером Егорова. Офицер назвал местного прокурора, которого нашёл, и час, когда Голубева забрали. Вызов пришёл уже после подписи под нашим общим решением; командир части ещё не получил его, потому что окружной узел перестал пропускать сообщения.