Он наклонился ближе.

— Похоже на моё.

Тухачевский, приехавший с новой таблицей испытаний, сделал шаг вперёд.

— Вы только что сказали, подпись не ваша.

— Подпись не моя. И клеймо не то.

— Вы только что его узнали.

— Узнал рисунок. У нашего штампа с сентября сколот нижний зубец на букве «М». Здесь он целый.

— Могли взять старый штамп.

Сомов поднял голову. Тухачевский держал карандаш над таблицей.

— Товарищ заместитель наркома, старый штамп сдали после поломки. На забракованной детали настоящее клеймо стоять не могло. Я ставлю его после приёмки и заношу номер в личную книгу. Книгу забрали вместе с ключом.

— Кто мог получить старый штамп?

— Заместитель, директор и начальник военной приёмки. По акту его должны были уничтожить в инструментальной.

— Кто допрашивал вас о штампе?

— Мельников. Остальные фамилий не называли.

— В лицо узнаете?

— Всех.

Ворошилов взял акт повторной приёмки. Тухачевский опустился на корточки возле детали и провёл карандашом по отпечатку.

— Скола действительно нет.

Сомов попросил подать ему вторую деталь из той же партии. На ней рисунок оказался таким же - целая буква, ровная рамка, слишком глубокий удар.

— Этим клеймом не принимали, - сказал он. - Его сделали, чтобы оно было похоже на моё.

Сомов выпрямился, насколько позволяла спина.

— Домой теперь можно?

— Нет.

— Я так и думал.

— Вас вернут на завод. Под охраной. Поднимете личную книгу, всю партию и людей, имевших доступ к штампу.

— А семья?

— Останется в комнатах.

— Обеих?

— Обеих.

Он посмотрел на свои пальцы.

— Тогда работать буду.

Кивнул один раз и попросил механика перевернуть следующий обломок.

Поскрёбышев подошёл с полевого телефона.

— Инструментальную на заводе опечатали. Старого штампа нет. По акту его уничтожили два месяца назад. Подписи три.

— Директор, заместитель и военная приёмка?

— Так точно.

Сомов услышал и поднял голову.

— Моя подпись там тоже есть?

— Есть.

— Я такого акта не подписывал.

Тухачевский выпрямился. Ворошилов держал обе бумаги: повторную приёмку партии и уничтожение штампа. На каждой стояла фамилия Сомова.

Сам Сомов сидел перед нами с перевязанной рукой и не мог поставить подпись даже сейчас.

Сломанная деталь лежала на брезенте под чужим клеймом, сделанным от его имени.

Сомов попросил напильник.

Механик принёс два. Инженер выбрал мелкий, провёл им по краю клейма и стряхнул серую пыль на брезент. Перевязанная рука лежала у него на колене. Работал он левой.

— Керосин есть?

Механик посмотрел на врача.

— Деталь керосином не отравится, — сказал Сомов.

Ему подали жестянку. Он смочил паклю, протёр металл и велел перевернуть второй обломок. Тухачевский присел рядом. Ворошилов остался стоять.

— Здесь буква целая, — сказал Тухачевский. — Это мы уже видели.

— Теперь смотрите на рамку. Справа наплыв, снизу царапина. В августе старый штамп уронили на плиту. После этого он давал такой след. В сентябре на букве «М» выкрошился зубец, и штамп заменили.

— Вы говорили, старый уничтожили.

— По акту.

Сомов попросил принести исправный корпус августовской партии. Начальник технической части отправил двух красноармейцев в мастерскую. Те вернулись с тяжёлой деталью на доске. Поставили рядом с обломками.

Сомов протёр клеймо. Наплыв и царапина совпали.

— Старым штампом приняли августовскую партию, — сказал он. — В октябре его уже не должно было быть. А эти корпуса отлиты в октябре.

— Откуда знаете дату отливки? — спросил Ворошилов.

Сомов показал на внутренний прилив.

— Номер плавки. Его не спилили. На заводе поднимем журнал.

Тухачевский провёл карандашом вдоль цифр, не касаясь металла.

— Значит, забракованные корпуса получили клеймо другой партии.

— Получили старое клеймо. Какая партия записана в накладной, узнаем по журналу отгрузки.

— Кто имел доступ к штампу?

— Я уже назвал.

Сомов поднялся. Левая нога подогнулась, механик подхватил его за локоть.

— Руки убери. Сам.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

— На завод надо ехать сейчас. После гудка журнал плавок останется. После звонка из управления в нём могут появиться другие цифры.

Начальник полигона кашлянул в кулак.

— Товарищ Сталин, директор завода уже выехал. Ему сообщили о повторной проверке.

— Кто сообщил?

— Я передал через штаб округа.

Ворошилов взял у Тухачевского карандаш и положил на таблицу.

— Вам приказали вызвать заводского представителя, а не директора.

Начальник полигона сцепил руки за спиной.

— Представитель потребовал поставить руководство в известность.

— И вы поставили.

— Так точно.

— Телефонную книгу сюда, — сказал я.

Поскрёбышев ушёл к полевому аппарату.

Директор приехал раньше, чем принесли книгу. Из машины вышел в расстёгнутой шинели, за ним выбрался начальник заводской военной приёмки. У ворот их задержала охрана. Через несколько минут обоих провели к тягачу.

Директор снял шапку. Седые волосы прилипли ко лбу.

— Товарищ Сталин, директор Зорин. Разрешите доложить.

— Докладывайте.

— Произошла тяжёлая производственная ошибка. Завод уже создал комиссию. Выпуск этой серии приостановлен, виновные отстранены.

Сомов сел на ящик. Зорин увидел его перевязанные пальцы и перестал застёгивать шинель.

— Сомов должен находиться дома по болезни.

— Я три дня болел в вашем подвале, Павел Андреевич, — сказал инженер. — Лечение хорошее. Подпись сама выросла.

Зорин перевёл взгляд на военного прокурора.

— О подвале мне доложили только сегодня. Объект использовала заводская охрана по предписанию органов.

— Какой орган велел переписать акт приёмки? — спросил я.

— Акт не переписывали.

Поскрёбышев подал ему копию. Зорин прочитал подпись Сомова, потом посмотрел на инженера.

— Алексей Иванович, это ваша работа?

— Если моя, дайте карандаш. Вторую нарисую лучше.

— Вы отвечали за приёмку партии.

— Я её забраковал.

— Ваш заместитель утверждает обратное.

— Он и сейчас на заводе?

— Руководит цеховой проверкой.

Сомов повернулся ко мне.

— Вот кому позвонили после полигона.

Зорин сложил копию пополам.

— Товарищ Сталин, инженер пытается прикрыть собственную ошибку. У него был штамп, журнал и право окончательной подписи. После обнаружения брака он исчез. Теперь сообщает, что всё подделано.

— Я не исчез, — сказал Сомов. — Ваши люди отдали меня Мельникову.

— Мельников мне не подчиняется.

— А подвал?

Зорин не ответил.

Тухачевский взял у него сложенный лист и расправил.

— Разрешите задержать директора и начальника приёмки до изъятия заводских документов.

— Кем задержать? — спросил Ворошилов.

— Военной прокуратурой.

— И кто запустит ночную смену?

— Главный инженер.

Зорин посмотрел на Тухачевского.

— Главный инженер в Горьком принимает оборудование. Его заместитель отвечает за мартеновский цех и без моего приказа не остановит отгрузку.

— Тем более директора нельзя оставлять у телефона, — сказал Тухачевский.

Ворошилов повернулся ко мне.

— Разрешите возразить. Арестовать можно за минуту. Завод после этого сутки будет ждать, кто имеет право подписать накладную, выдать металл и принять смену. Корпус останется без тягачей, а виновный окажется в камере без журналов.

— Вы предлагаете оставить всё как есть?

— Нет. Вернуть Зорина на завод под охраной. Печать и переписку взять. Производство не останавливать. Отгрузку остановить до повторной приёмки.

Тухачевский раскрыл рот, но дождался, пока я посмотрю на него.

— Разрешите.

— Говорите.

— За ночь можно изготовить новые журналы и дать показания всему цеху. Директор будет руководить проверкой самого себя.