Тухачевский убрал выписку глубже во внутренний карман. Благодарности снова не последовало. Он сказал, что завтра представит фамилии связистов и механиков, после чего вышел вслед за Егоровым. В коридоре его уже ждали адъютант и сотрудник прокуратуры.

Я остался с Молотовым и Ворошиловым. На столе лежали крошки, пустые стаканы и один неиспользованный прибор. Шестое место приготовили по привычке для опоздавшего члена Политбюро, но никто не сел. Внутренний Сталин предлагал запомнить это кресло: пустое место возле военных всегда легко заполнить следователем.

— Они сегодня договорились больше, чем за три совещания, — сказал Молотов. Ворошилов ответил, что за столом никто не защищал заранее написанный доклад. Я велел не превращать ужин в новый порядок управления. Людям иногда нужно говорить без стенографистки, но результат утром всё равно должен получить ответственного и срок.

Ворошилов забрал расчёт ремонта и ушёл. Молотов задержался у двери, спросил, считаю ли я пятерых безопасными. Я ответил, что безопасной армии не бывает. Армия существует для насилия и потому опасна всегда. Задача власти - не уничтожить её способность действовать, а поставить ей цель и законную границу.

После его ухода Сафонов впустил людей, проверявших комнату. Официанты оставались на местах, пока прокуратура пересчитывала приборы, бутылки и салфетки. Никого не обыскивали перед строем. Каждый называл, какой участок стола обслуживал и когда выходил на кухню. Ответы записывали отдельно.

Один из официантов поднял стул Тухачевского, чтобы отнести к стене. Между спинкой и сиденьем застрял чёрный бумажный пакет размером с ладонь. Он был прижат так, что человек, сидевший весь вечер, не мог увидеть его, а при уборке пакет должен был выпасть на пол.

Сафонов остановил официанта, надел перчатки и снял пакет за угол. Внутри находилась небольшая стеклянная фотопластинка, завёрнутая в чёрную бумагу. На обёртке не было советских отметок. Только номер, две буквы латиницей и короткая дата, написанная синим карандашом.

Фотографа вернули из лаборатории. Он посмотрел пластинку на просвет через защитное стекло и сказал, что изображение уже проявлено. На негативе читалось постановление о присвоении звания пяти маршалам. Фамилии стояли в окончательном порядке, подписи ещё отсутствовали. В нижнем углу была снята полоска с лабораторным номером и датой проявки.

Поскрёбышев принёс основной экземпляр постановления. Номера строк, перенос фамилии Блюхера и исправление возле должности Егорова совпали с негативом. Эти правки внесли только на последнем чистовике. До моей подписи документ находился в сейфе комиссии и один раз лежал на моём столе.

Я сравнил дату на пластинке с журналом. Ошибки не было. Германскую копию постановления о пяти маршалах проявили за три дня до того, как я подписал оригинал.

— Кто поднимал этот стул до официанта? — спросил я.

Сафонов ещё держал пластинку за края. Человек с подносом стоял у двери и смотрел на собственные руки. Из коридора доносился скрип тележки с посудой; ужин пяти маршалов кончился, а кухня продолжала работать по расписанию. Я велел никого не выпускать из комнат обслуживания, но не снимать с мест. Если пакет предназначался для передачи при уборке, мы уже вмешались в чужой порядок. Оставалось выяснить, кому сообщили, что передача сорвалась.

Официант назвался Игнатом Лунёвым. Он подал рыбу, дважды менял тарелки, после ухода Тухачевского придвинул пустое кресло к столу, чтобы поднять упавшую салфетку. Раньше его трогала горничная, расставляя приборы, и другой официант, когда теснили стол к стене. Лунёв перечислял действия точно, с тем раздражением, которое появляется у человека, знающего: чем больше он помнит, тем дольше его будут держать.

— Вы стул раньше осматривали?

— Я на нём не сидел, товарищ Сталин. Скатерть под ним расправил. Бумаги тогда не видел.

Он сказал «бумаги» и сам осёкся. Чёрная обёртка по-прежнему лежала в руках Сафонова. Лунёв видел её при уборке, но мне нужно было понять, давно ли видел человек, который сунул пакет между спинкой и сиденьем. Я приказал записать слова официанта при нём, дать прочесть и оставить работать до конца смены. Тот посмотрел на меня так, будто нового приказа пока не понял.

Сафонов хотел увезти пластинку в лабораторию. Я оставил её в комнате и вызвал военного прокурора. Фотограф уже успел сказать главное: на негативе был последний чистовик постановления, без подписей. Теперь на стол положили журнал комиссии. Я провёл пальцем по трём датам: правка возле должности Егорова, передача исправленного листа на перепечатку, моя подпись. Между первой и последней оставалось три дня. Никакого предвидения у фотографа не было. Кто-то получил готовый лист раньше меня.

— Комиссия, машинистка, секретарь, мой стол, — сказал Поскрёбышев. — Ещё курьер, когда возил чистовик на сверку.

— Где он ставил подпись?

Поскрёбышев нашёл строку. Курьер расписывался за закрытый конверт, содержимое не видел. Рядом стояла отметка о возвращении. Конверт вернули через сорок семь минут. Чтобы снять лист, хватило бы меньше. Чтобы вынести пластинку из охраняемого здания, потребовался другой человек. Я велел выписать время каждого открытия сейфа и каждой выдачи конверта, включая те, за которые никто не расписался. Такие особенно любили называть служебной привычкой.

Прокурор Крылов пришёл без шинели, прямо из дежурной комнаты. Он спросил, следует ли задержать пятерых маршалов до выяснения. Сафонов уже повернул к нему голову; Лунёв у двери побледнел ещё сильнее. В иной жизни хватило бы одного такого вопроса. Пять фамилий в деле, пять ордеров в сейфе, затем ещё пятьдесят человек, с которыми они говорили.

— Ворошилов, Блюхер, Будённый, Егоров и Тухачевский поедут домой, — сказал я. — Проверяйте путь бумаги и кресла. Собирать показания о том, кто за ужином не так посмотрел на вождя, запрещаю.

Крылов записал запрет. Я добавил, что имена людей, работавших в зале, не должны попасть в общую ведомость задержанных. Официант теперь мог стать свидетелем, исполнителем или случайным человеком с чужой пластинкой под стулом. Разница зависела от действий, а не от удобства следователя. Лунёву разрешили отнести поднос на кухню под взглядом того же охранника, который стоял там с начала ужина. Он пошёл медленно, опасаясь, что скорость тоже запишут в протокол.

Комнату не опечатывали. Поскрёбышев вернул кресло на место и попросил разложить вечер по минутам. Между приходом последнего гостя и уходом первого со стула Тухачевского трижды убирали прибор, один раз поправляли ножку стола. Сафонов отметил на листе тех, кто подходил к этому месту. Горничная, два официанта, человек из хозяйственной части, которого вызвали из-за разболтавшейся ножки. Последний вошёл через служебную дверь, которой никто из гостей не пользовался.

— Ножка действительно шаталась? — спросил я.

Поскрёбышев проверил её рукой. Стул держался крепко. Шатался стол, когда Будённый упирался локтем. Его подровняли сложенной бумагой под ножкой. Человека из хозяйственной части вызвали не к креслу. У него, однако, появилась законная причина постоять за спиной маршала, пока тот был в соседней комнате на фотографии.

Мы могли забрать его сейчас. Человек, подложивший пластинку, получился бы в отчёте. Но нам не принесли готового письма германскому адресату, и устный шестой вариант всё равно продолжал гулять снаружи. Вчера его знали только я и Сафонов. Пять письменных ловушек могли привести к пяти столам, а шестая указывала на разговор. Стоило приравнять эти ходы, и удобный арест мелкого служащего закрыл бы вопрос, ради которого всё началось.

Я попросил папиросу. Сафонов поднёс огонь, задержав спичку дольше обычного. После записки с шестым вариантом он осмотрел телефонные аппараты в своём и моём кабинетах, проверил видимые участки проводов. Следов постороннего подключения не нашёл и не стал предлагать посадить связистов. Я знал, чего стоило человеку возле Сталина произнести: «Пока не знаю». От этого он не становился вне подозрений, зато оставался полезнее следователя, который уже сегодня назвал бы виновного.