Попаданец легко выглядит пророком, пока ему не выдают сапоги, баржу, буровой станок и сотню людей на зимовку. Сказать «ищите здесь» можно за минуту. Доставить оборудование по реке, пережить мороз, не потерять образцы, отличить пустую надежду от признака месторождения - на это уходят годы и чужая тяжёлая работа.

Я не собирался требовать алмазов к весне и нефти к годовщине революции. Такой приказ породил бы красивые отчёты, купленные камни и скважину, из которой начальство заставило бы выжать ведро мазута для фотографии. Будущее знание имело смысл только тогда, когда давало людям время на честную ошибку и деньги на повторную попытку.

— Две партии под разными руководителями, — сказал я. — Транспорт закрепить заранее. Отчёт идёт в комиссию геологов и отдельно мне. За отсутствие находки не арестовывать. За подмену образцов и воровство отвечать по закону. Первые маршруты представить через месяц.

Молотов записал и спросил, кто будет снимать оборудование с действующих работ. Я запретил снимать. Требовалось выделить новое или отложить менее важную стройку по решению правительства. Ворошилов уже показал мне, что техника, написанная в приказе, не появляется на дороге. Геология отличалась только тем, что её поломки происходили дальше от Кремля.

Орджоникидзе разбудили звонком. Услышав о Западной Сибири, он выругался на связь, затем потребовал точный объём буровых установок. Я назвал не число, а задачу: специалисты должны сначала выбрать площадки и глубины, после чего получат технику под обоснованный план. Он согласился прислать людей утром и попросил не ставить над ними сотрудника органов с правом менять маршрут.

— Над ними будет геолог, — ответил я. — Органы проверят деньги и пропуска. Породу они определять не будут. Орджоникидзе помолчал, затем сказал, что впервые слышит такое разделение от человека, который обычно поручал органам проверять всё. Я не стал объяснять, почему прежний хозяин моего голоса поступал иначе.

Решения записали на одном листе. Молотов забрал его без торжественной резолюции, чтобы к утру собрать специалистов и смету. За воротами продолжали идти люди после смены. Для них Вилюй пока был названием далёкой реки, а Западная Сибирь - пространством между картой и болотом. Через годы от сегодняшнего разговора должны были остаться не слова, а партии в пути.

Я потребовал, чтобы в составе каждой партии были молодые специалисты и по одному опытному руководителю, которого нельзя заменить после первого плохого отчёта. Разведка недр не терпела привычной кремлёвской лихорадки, когда начальника снимали за то, что земля не подчинилась сроку. Молотов записал это отдельно и предупредил, что желающих объявить себя первооткрывателями найдётся больше, чем буровиков.

— Поэтому образцы хранить в двух местах, — ответил я. — Полевой журнал копировать. Решение о продолжении работ принимает комиссия, а не секретарь, которому нужен подарок к празднику. Если первые скважины пустые, смотрим геологию и решаем дальше. Пустая скважина не враг народа.

Последняя фраза заставила его поднять глаза. В прежнем порядке хозяйственная неудача слишком легко получала политическое имя. Сорванный срок превращался во вредительство, поломка - в диверсию, спор специалиста - в нелояльность. Я оставлял государству право требовать результат, но отнимал у страха право назначать залежи постановлением.

Сафонов вызвал меня обратно. В железном шкафу нашли не только чистые бланки. За задней стенкой лежал плоский пакет, обёрнутый калькой. На кальке стоял номер комиссии по персональным воинским званиям. Бумагу не трогали до прихода понятых и представителя военной прокуратуры.

Вышинский вскрыл пакет при мне. Внутри оказался приказ о присвоении персональных званий высшему командному составу. Печати ещё не было, но подписи членов комиссии стояли настоящие. В списке находились Ворошилов, Блюхер, Будённый, Егоров и Тухачевский. Возле последней фамилии оставили место для моей резолюции.

— Копия? — спросил я. Поскрёбышев проверил бумагу, номера и правки. Это был не поздний чистовик и не перепечатка. Лист вынесли из комиссии до передачи в мой секретариат. Я впервые увидел официальный проект сейчас, в служебной комнате Метростроя, рядом с обгоревшими бланками.

Громова привели снова. Он увидел пакет и перестал просить воду. Вышинский спросил, кто положил его в шкаф. Громов ответил, что получил документ от человека, которого знал только по должности: сотрудник комиссии приносил бумаги в закрытом портфеле и никогда не называл фамилии при свидетелях.

— Зачем понадобился список? — спросил Вышинский. Громов сказал, что заказчика интересовали изменения возле одной фамилии и день окончательного решения. Ему платили не за сам документ, а за возможность сообщить, когда он вернётся с подписью. Тухачевского он не назвал, но посмотрел именно на нижнюю часть листа.

Я велел убрать проект в отдельный пакет и оставить Громова под охраной военной прокуратуры. Его нельзя было передавать ни НКВД, ни комиссии, из которой вышла бумага. Затем приказал к утру собрать всех, кто отвечал за звания, но не сообщать им о находке. Если кто-то ждал возвращения листа, он должен был прийти на заседание, не зная, что тайник уже открыт.

Поскрёбышев задержался возле стола. Он видел проект впервые, как и я. До сих пор он готовил для меня справки по кандидатам, но официальный список комиссия держала у себя. Теперь стало ясно: человек в служебных коридорах узнавал решение раньше личного секретаря Сталина.

Я посмотрел на пять фамилий. Чужая сеть не пыталась только убрать командира. Она хотела дождаться звезды, сделать человека заметнее для армии, а потом использовать мою подпись против него. Фотография с крестом и украденный проект были частями одного расчёта.

На обороте стоял штамп внутренней регистрации. Дата была вчерашняя. Поскрёбышев сверил свою книгу и тихо сказал, что вчера проект ещё не поступал в мой кабинет.

Приказ о маршалах украли за сутки до того, как Сталин впервые должен был его увидеть.

Украденный проект положили в сейф военной прокуратуры, а членам комиссии разослали обычное извещение о заседании. Ни слова о Метрострое, Громове и германской машинке. Человек, вынесший список до моего просмотра, должен был прийти на прежнее место и увидеть прежний порядок. Я не собирался предупреждать его испугом всего Кремля.

К утру Вышинский установил, что пакет прошёл через секретаря комиссии. Секретарь признал: вечером ему позвонили из моего аппарата и потребовали оставить папку на столе для срочной проверки. Номер не определился. Голос назвал внутренний шифр, которым пользовались при передаче документов Поскрёбышеву.

Поскрёбышев такого распоряжения не давал. Его журнал лежал передо мной, каждая принятая папка была отмечена временем. Украденного проекта в книге не существовало. Подделали не только подпись и приказ. Кто-то научился пользоваться самим ожиданием моего приказа: люди исполняли его ещё до того, как я открывал рот.

— Комиссию распустить? — спросил Вышинский. Я запретил. Если остановить звания сейчас, крест на фотографии победит без выстрела. Чужая сеть хотела, чтобы я испугался Тухачевского или собственного аппарата. Я сделаю обратное: решение будет принято быстрее, но каждый получит такой вариант бумаги, по которому можно установить следующую утечку.

До заседания оставалось три часа. Я велел изготовить пять контрольных вариантов приложения. Фамилии и звания в них совпадали, менялись только порядок двух служебных пунктов, написание одной должности и место запятой. Ни одна разница не вредила человеку и не меняла полномочий. Зато переписанный текст сам называл источник.

Внутренний Сталин предлагал способ проще: посадить секретаря комиссии, его жену, двух курьеров и дежурного телефониста. К вечеру один из них признался бы, что звонил из Берлина лично Гитлеру. Я прикурил возле окна, дождался, пока первая затяжка успокоит руки, и приказал оставить секретаря на работе под наблюдением.