— Задним ходом не выйдешь. Переставь сейчас, — велел Будённый. Мне он сказал: — Из этих машин половина сама вернётся. За второй половиной кто-то должен приехать. Ворошилов записал ещё одну машину снабжения.

Учебный противник занял мост раньше, чем мы рассчитывали. Младший командир вывел обходом две машины, третью задержал у неглубокого рва: там прошёл бы танк, но за ним уже не прошёл бы грузовик с топливом.

Он послал пехотинца проверить грунт, велел подложить настил и не дал водителю прыгать через яму ради минутного выигрыша. На контрольном пункте это решение зачли как задержку, сохранившую движение следующей группы.

Я подошёл к нему после команды об остановке. Он держал грязный план участка и ждал вопроса о самовольном повороте. — Почему не вернулись за приказом? — спросил я. — Пока вернулся бы, колонна встала бы в проезде, товарищ Сталин. Обход нам показали вчера. — Кто показал? Он назвал своего командира, не зная, что того утром сняли. Я не стал проверять, изменит ли он ответ, если узнает.

— Запишите оба решения, — сказал я начальнику проверки. — Обход и ожидание у рва. Пусть следующая часть проходит тот же участок без подсказки. Младшему командиру велел показать путь заместителю. Тот сам прошёл к дороге, где уже стояла восстановленная машина. Её двигатель работал на холостом ходу без подтёков; механик расписался в журнале выдачи и передал ключ экипажу.

Первый доезд после ремонта занял меньше времени, чем утренний разговор о проценте готовности. Машина пошла на дальний рубеж вместе с запасной парой связистов. Ремонтная команда получила место при группе, автомобиль для деталей и право останавливать неисправную технику до выхода, не выпрашивая разрешения у автора нарядной ведомости. Заместитель командира подписал это при Ворошилове.

В полдень Сафонов сообщил: курьер, посланный Селивановым, прибыл на первый пост. На его удостоверении стояла настоящая печать округа, дежурный нашёл номер в своём списке. Предъявленная цель звучала иначе: вручить Ворошилову личное приглашение от одного из маршалов. Курьер не смог назвать, почему через окружную канцелярию письмо несут в руки наркому обороны во время учения.

— Он сам вскрыл конверт? — спросил я. — Нет. На нём только адресат. — Письмо не трогайте. Поставьте свидетелей у поста, спросите, кто дал ему пакет, и соедините с канцелярией по нашей линии. Сафонов спросил, не выйти ли мне к человеку лично. Я отказался: курьер должен отвечать дежурному по установленному правилу, даже когда в двухстах шагах стоит Сталин.

С поста позвонили в окружную канцелярию. Дежурный подтвердил, что курьер уехал за подписью приёмщика; приглашения среди выданных бумаг не было. Курьер назвал Селиванова, вложившего конверт уже во дворе.

— Он показал разовый пропуск, сказал: маршал ждёт письмо, — передал начальник поста его слова. — Какой маршал? — спросил я. — На посту он назвать не смог. Курьер чужого распоряжения не проверил.

Сафонов мог задержать его на этом основании, но сперва велел принести журнал поста и сравнил номер пропуска с целью допуска. У Селиванова было право сдать выписки канцелярии; поручать курьеру доставку Ворошилову это право не давало. Начальник поста при двух свидетелях отказал курьеру в проходе за линию охраны. Тот положил конверт на стол, не успев увидеть наркома.

Я распорядился задержать курьера для прокурора, не объявляя его иностранным связным от одного прикосновения к конверту. Прокурор приедет сюда и установит, знал ли он содержание.

Селиванова тем временем оставили под наблюдением в окружном управлении; его удостоверение уже забрали, а о задержании курьера ему не сообщили. Он по-прежнему мог привести нас к человеку, который заверил вчерашний доступ своим столом.

— Приглашение от кого? — спросил Ворошилов, когда Сафонов доложил. Я посмотрел на закрытый конверт в руках начальника поста. — Пока от человека с чужим пропуском.

Вы останетесь на учении до конца, ни с кем отдельно не встречаясь. Ворошилов не спорил об охране; потребовал только, чтобы ему не скрывали имя, когда письмо вскроют. Я разрешил ему присутствовать при осмотре вместе с прокурором.

Егоров восстановил учебную линию. Тухачевский попросил повторить участок с другим младшим командиром, а Блюхер взял ведомость дошедших до дальнего рубежа машин и убрал из неё те, что не могли выйти после железнодорожной перевозки без ремонтника.

Будённый стоял у бочек и требовал вернуть пустую тару, чтобы не считать выданное горючее дважды. Манёвр продолжался по их условиям, пока у поста опечатывали конверт.

Я не поехал обратно в округ раньше последней машины. Вечером заместитель командира части показал мне две колонки: что вышло из парка и что вернулось своим ходом. Начальника, поставившего ложное число, уже отстранили. Его подчинённые не потеряли ни одной машины из-за попытки спрятать утреннюю поломку. Ремонтники подняли ещё одну и получили на завтра проверку запасов вместе с транспортом.

На другом листе Егоров оставил время, когда штаб перестал слышать переднюю группу. Рядом стояло решение младшего командира обойти узкий проезд. Тухачевский не зачеркнул ни минуты отсутствия связи, ни имени человека, который не дождался разрешения.

Я взял копию для Ворошилова: снабжение и полномочия теперь должны были дойти до этих людей, иначе их сегодняшний результат останется случайностью.

Из окружного управления пришёл ответ о Селиванове. Печать на его допуске поставили уже после отмены старого поручения; журнал предъявил дежурный, который прочёл моё распоряжение утром.

На вопрос прокурора он сказал, что ему велели считать это отдельным визитом для сдачи бумаг. Я приказал оставить обоих при следствии и не снимать охрану у архива: человек, давший устное указание, пока не назван.

Ворошилов дождался прокурора у полевого поста. Он сам попросил вскрыть конверт до отъезда, чтобы не получить дома неожиданного распоряжения под собственным именем. Крылов прибыл с двумя свидетелями; курьер стоял у двери без оружия, его удостоверение лежало на столе. Прокурор записал, от кого курьер принял пакет, проверил целую печать и только после этого надрезал край.

Внутри был один лист. Я увидел время ночной встречи и место, откуда Ворошилова можно было вывести из охраны под предлогом разговора с человеком из сегодняшней пятёрки. На конверте стояла его должность; внизу листа — фамилия другого маршала. Крылов повернул бумагу к свету, чтобы все трое одновременно увидели подпись.

Приглашение Ворошилову на ночную встречу было подписано именем Тухачевского.

— Позовите Тухачевского сюда, — сказал я Крылову. Он держал приглашение за край, не касаясь строки с подписью. Ворошилов стоял рядом. Никто ещё не успел вынести конверт с полевого поста, и маршалу, чьим именем звали его ночью, было до нас несколько десятков шагов.

Тухачевский пришёл с журналом радиста, который я просил его проверить. Крылов положил письмо на пустой стол лицом к нему. Маршал прочёл место встречи, время, своё имя внизу. — Я такого приглашения не давал. Сегодня вечером я должен принять доклад о связи, — сказал он. — Где взяли? — У курьера округа. Передал ему Селиванов.

— Курьер ещё здесь? — спросил Тухачевский. Я указал на дверь под охраной. Он повернулся к Ворошилову: — Если вам нужен разговор со мной, назначу его при людях и сам явлюсь. Ночью в чужой мастерской я не собираюсь обсуждать вашу работу. Ворошилов кивнул, но от стола не отошёл. Его имя стояло на конверте, мой приказ охране ещё не успел сделать это имя безопасным.

Крылов не стал просить маршала изображать удивление ради протокола. Он спросил, кто знал о его вечернем докладе и где обычно лежат образцы его подписи. Тухачевский назвал секретариат, штаб и бумаги о присвоении звания. За последние недели его фамилия шла по десяткам подлинных листов. Изобразить подпись можно было, не заходя к нему в кабинет.

Я велел прокурору вложить приглашение обратно и снять с него запись для сравнения у двух независимых писарей. Само сходство почерка ничего не решало. Решало другое: у курьера не было поручения от Тухачевского, а у маршала не было причины выводить Ворошилова из охраны. Если оставить бумагу в обороте хотя бы до ночи, ею ещё успеют приказать часовому пропустить нужного человека.