— Встречи не будет, — сказал я Ворошилову. — Вас проводят домой по проверенному маршруту. Никаких поздних вызовов без звонка мне или Крылову.
Он потребовал не запирать его в собственном доме, пока неизвестный человек гуляет с чужими подписями. — Вы останетесь наркомом обороны и завтра примете ремонтников, — ответил я. — Для этого сегодня не надо ехать туда, куда вас зовёт Селиванов.
Тухачевский попросил разрешения самому осмотреть место, указанное в письме. — Осмотрит прокурор, — сказал я. — Вы останетесь на виду. Пусть человеку, приготовившему встречу, не достанется ни один из вас.
Маршал оставил журнал радиста на столе и попросил передать ему результат проверки подписи. Ворошилов забрал журнал: утром они собирались спорить о его содержимом уже в наркомате.
Курьера привели отдельно. Крылов при нём повторил время, когда тот взял конверт у Селиванова, и записал фамилию дежурного, выдавшего первоначальное поручение.
Курьер говорил без подсказки: он должен был доставить хозяйственную расписку, письмо получил во дворе и не спросил, кто уполномочил Селиванова говорить от имени маршала. Его собственное удостоверение было подлинным. Именно поэтому ему открыли бы ворота.
— Знали, куда зовут наркома? — спросил я. — Нет, товарищ Сталин. Конверт не вскрывал. — Тогда покажете прокурору двор и человека, который вложил его вам в руку. Курьер поднялся сразу, но Крылов остановил: сначала ему надо было закончить показания о пропуске. Я приказал оставить его живым свидетелем под охраной прокуратуры, без доступа к другим задержанным.
Сафонов доложил, что Селиванов ещё находится в окружном управлении. После задержания курьера у него отняли разовый лист и предложили назвать сотрудника, который посоветовал вчерашний порядок допуска.
Он назвал канцелярию, но фамилию не дал. Я велел не устраивать ночной облавы по всем столам: сохранённый журнал выдачи и два дежурных дадут точнее, кто видел отмену и всё же поставил печать.
Прокурор отправил людей к указанной в приглашении мастерской. Оба входа взяли под наблюдение, рабочим разрешили закончить смену и выйти обычной дорогой. Ворошилова там не будет; при попытке провести от его имени автомобиль задержат водителя и спросят письменное основание. Никакой подмены маршала и стрельбы в темноте я не разрешал. Чужую ловушку не стоило делать своей.
На полевом столе лежала ведомость прошедшего учения. Егоров обвёл фамилию младшего командира, который вывел колонну после обрыва связи: Корнеев. Я запомнил её не ради награды. В новом порядке этот человек не должен был завтра объяснять Особому отделу, кто посоветовал ему запасную дорогу. Я попросил дать Корнееву копию отметки о решении на месте, а оригинал оставить при штабе.
Ворошилов увидел, как я взял лист. — Мне нужны такие люди, — сказал он. — А мне нужно, чтобы вы знали их по работе, прежде чем получите от кого-нибудь выписку об их друзьях, — ответил я. Он сложил журнал радиста с ведомостью и ушёл к автомобилю. Охрана проверила водителя, не меняя его на человека из прибывшей поздно группы.
Перед отъездом я велел соединить Тухачевского и Ворошилова по проверенной линии через штаб, хотя они только что стояли рядом. Оба назвали свои вечерние местонахождения при Крылове.
Если ночью поступит второе приглашение или приказ о выезде, дежурный услышит от двух живых людей, что такого приказа нет. Военная прокуратура получила те же слова отдельно, без копии через канцелярию округа.
У входа Поскрёбышев ждал с домашней запиской. Светлана спрашивала, помню ли я про её тетрадь. Он не объяснял, почему вынес лист сюда: видел, сколько раз за последние дни я возвращался домой после того, как дети ложились. Я попросил подготовить машину и по пути не назначать мне встреч. Секретарь убрал служебный список и оставил на сиденье только записку дочери.
Дома дежурный хотел перечислить смены охраны. Я остановил его у входа: после ужина он назовёт только новые лица, если такие появились. В прихожей стояли школьные ботинки Светланы; один она оставила мокрой подошвой к стене. На столике рядом лежала сложенная бумага с рисунком, который она принесла мне вчера в библиотеку и с которым я тогда не успел разобраться.
Она встретила меня до того, как я снял пальто. — Ты опять говоришь «после ужина»? — спросила она. — Сегодня нет. — Ты это уже говорил. Она взяла у меня шапку и отдала её вошедшему следом человеку охраны, будто имела на это право. Тот принял шапку обеими руками. Светлана увидела моё лицо и сама вернула её мне: — Я положу. Не надо ему.
Я повесил шапку на крючок. Она показала тетрадь с завернутыми углами, где между страницами держала ещё один лист. — Это не уроки. Я вчера просила посмотреть рисунок, а ты сказал, что после всех бумаг. — Бумаги закончились на сегодня, — ответил я. Она не поверила слову «закончились», но пошла к столу, где уже стояли тарелки.
Василий сидел у окна с деревянной моделью самолёта. У крыла отходила тонкая планка; он держал её пальцами, не позволяя клею схватиться криво. Когда я вошёл, он отложил модель и встал. — Садись, — сказал я. Он сел только после того, как я поставил свою тарелку. Светлана сдвинула тетрадь, чтобы рядом нашлось место самолёту, и брат тут же отодвинул её обратно.
За ужином подали суп, картофель и рыбу. Светлана считала, сколько времени я трачу на разговор с Василием и сколько ей достанется. Я спросил, когда у него сломалось крыло. — Не сломалось. Поставили под чужую папку, планку повело. — Можно поправить? — Если не трогать до утра. Он смотрел на меня, пока я убирал руку от модели. Я оставил самолёт перед ним и взял ложку.
Светлана раскрыла тетрадь поперёк стола. На рисунке она нарисовала дом, забор, калитку и двух людей. Один стоял снаружи и держал в руке портфель. — Кто это? — спросил я. — Ты должен сам понять. Она не дала рассмотреть подписи под домом и заслонила их ладонью. Василий посмотрел искоса: — Часовой. — Ты видел подпись! — возразила она.
Я назвал человека у калитки соседским почтальоном. Светлана покачала головой: портфель нарисован квадратным, чтобы было понятно, что там книги. Это учительница пришла за забытым учебником.
— Почему не входит? — спросил я. Девочка показала на калитку: — Ей не открыли. Никто не знал, можно ли её пускать, если ты дома. Она говорила о нарисованном доме, но смотрела на нашу настоящую дверь.
На прошлой неделе я запретил менять охрану ребёнка по чужому звонку. Приказ защитил Светлану, но у ворот всё равно спрашивали, чего я хочу. Ни дежурный, ни учительница не знали, где кончается безопасность и начинается страх нарушить слово человека, чью дочь называли Хозяйкой. Я попросил девочку дорисовать рядом человека, который отвечает за калитку. Она нарисовала себя.
— Значит, я могу всех пускать? — спросила она. — Ты можешь сказать взрослому, кого ждёшь, — ответил я. — Проверять пропуск будет он. — А если он не пустит? — Придёшь ко мне и скажешь. Она захлопнула тетрадь: в нарисованном доме получалось свободнее, чем здесь. Я попросил показать страницу ещё раз и переставил пустую тарелку, чтобы она могла разложить лист целиком.
Василий спросил, отчего я осматриваю всё так, словно ищу ошибку. — Здесь не доклад, — сказал он. У него планка всё ещё не держалась на крыле.
Я не ответил сразу и посмотрел на ботинок Светланы у двери: она оставила грязь на стене, а никто не осмелился попросить убрать. Я попросил её сделать это после еды. Она подняла глаза, дождалась, не последует ли для кого-то наказание, и кивнула.
Когда принесли чай, Василий отложил нож. — У меня в школе взрослые перестали здороваться с отцами некоторых ребят. Вчера один пришёл за сыном, а другой прошёл мимо. Они раньше вместе стояли у ворот. Светлана сказала, что её учительница здоровается со всеми. Василий попросил её не объяснять за людей, которых она не видела.
— Это связано с тем мальчиком, с которым ты дрался? — спросил я. — С ним тоже. Его отца вернули на работу, как ты велел. Теперь с ним разговаривают тише, чем когда его сняли. Он старается не ждать сына у школы. Василий взял чашку за край и не пил. — Это я его ударил. Почему взрослые боятся его отца?
