Я хотел сказать, что никто не обязан бояться. Пустая фраза: мальчик видел их лица у ворот лучше меня. — Потому что сначала его уволили без дела, а потом я приказал вернуть, — сказал я. — Для них оба раза решало моё имя. — Значит, с ним опасно дружить? — спросил Василий. — Нет. Опасно думать вместо меня, что я завтра решу по его знакомым.
Он поставил чашку так резко, что чай дошёл до края. — Они и думают. Даже когда ты ничего не говоришь. Мальчик теперь сидит со мной за одной партой, и учительница спрашивает, удобно ли нам. Раньше она сама решала, кто где сидит. — Тебе удобно? — спросил я. — Не спрашивал у него. По правде, мне тоже хотелось сначала узнать, кто теперь поставил их рядом.
Василий не просил вернуть друга на прежнее место. Он хотел, чтобы я объяснил перемену, которую видел, когда меня там не было. Я мог вызвать директора и получить правильный ответ уже утром. От этого у школьных ворот начали бы здороваться ещё ровнее. Вместо звонка я попросил Василия спросить самого мальчика, хочет ли тот сидеть рядом.
— Если он скажет нет? — спросил сын. — Пересядешь. — Учительница спросит почему. — Скажи, что так удобнее вам обоим. Не называй меня. Он взглянул на Светлану. Та старательно убрала тетрадь от капли чая. Василий поднял мокрую ложку и подложил под чашку блюдце; больше эту тему за ужином не развивал.
Светлана потребовала обещанную партию в шашки. Доску принесли, пока Василий осторожно снимал зажим с крыла. Дочь расставила мои шашки сама и оставила одну у самого края: — Ты тогда всё равно выиграл. Я показал ей лишнюю клетку. Она пересчитала фигуры и сказала, что вчерашний результат теперь не считается. Я согласился. Иначе пришлось бы вызвать свидетелей и по этому делу.
Она не любила, когда я играл осторожно из жалости. Первый ход сделала быстро, второй обдумывала дольше и велела никому за дверью не подсказывать. В коридоре шёл человек охраны, подошва задела порог. Светлана остановила руку над доской. — Он из-за меня тут ходит? — И из-за меня. — Когда я уеду в школу, он будет ходить без нас? Я признал: да, у него такая служба.
— Можно ему хотя бы не стоять у самой двери? — спросила она. Я попросил дежурного перенести пост к входу в коридор, сохранив обзор лестницы. Человек проверил, видна ли оттуда дверь, и остался у нового места. Светлана сделала ход только после его шагов. Она не получила власть уволить часового; получила возможность не слышать его возле каждой партии.
Я проиграл две шашки и увидел, что Василий не смотрит на игру. Он прижал починенное крыло книгой, попросил разрешения оставить её на ночь и выбрал самый тонкий том из ближнего шкафа. Светлана подняла голову: — Только не мою тетрадь. — Я её и не брал, — сказал он. Тонкая книга оказалась сборником рассказов, который вчера лежал в библиотеке рядом со сталинской пометой.
Я потянулся к книге раньше, чем понял, зачем. Не хотел видеть на столе чужой почерк возле детской модели. Василий заметил движение. — Я страницы не рву. — Знаю. Я подвинул книгу к нему корешком, чтобы крыло легло ровнее. Он не стал спрашивать, что меня остановило. Возможно, подумал, что я опять проверяю сохранность вещи, которая лежит у него в руках.
В той жизни Сталин умел получать сведения о человеке не только из дела. Достаточно было узнать, кто с ним разговаривает после работы, чей ребёнок сидит рядом с его ребёнком, кто первым поднял руку при встрече.
Список знакомств рос сам: учитель боялся за должность, сосед — за комнату, сослуживец — за семью. Никому не требовалось объявлять новый закон о страхе. Люди заранее угадывали, от кого сегодня безопаснее отойти.
Я помнил фотографии партийных собраний: на одном снимке люди стоят плечом к плечу, на следующем место между ними уже пустое. Пустоту оставлял не фотограф. Вчерашнего товарища вычёркивали из подписей, переставали звать домой, убирали его имя из разговора при детях. Сталин видел в этом послушание. По существу он заставлял людей доносить друг на друга даже молчанием.
Потом эту привычку довели до прямого приказа. Человека уводили за дело, которое собрали из чужих слов и подписей. К его жене приходили уже с готовым вопросом: что она знала.
От этого вопроса нельзя было отделаться правдой. Если жена знала — значит, покрывала. Если не знала — значит, враг сумел обмануть и собственный дом, и она обязана назвать тех, кто бывал в гостях. Протокол рос за счёт чужих имён. Следователь мог принести начальству новую фамилию, начальство — показать, что не зря занимает кабинет. В конце этой цепи сидел человек, которому нравилось, когда все просили у него разрешения спасти близкого.
Детей разлучали с домом, меняли им привычную жизнь, заставляли носить фамилию как чужую вину. Берлин мог подложить фальшивое письмо на одного маршала. Советское государство само умело дойти от этого письма до семей людей, которые однажды с ним поздоровались.
Так можно было убрать Тухачевского и заодно заставить замолчать полармии. Командир, который вчера спорил с ним о танках, завтра боялся подтвердить, что вообще с ним встречался. Немцам и не требовалось подделывать тысячи писем: хватало одного, если остальную работу за них делали Ежов, особые отделы и страх перед Сталиным. В той истории маршала расстреляли, а живые долго учились не произносить вслух его имя. Я сидел за столом с его лицом и слышал, как мой сын спрашивает о школьном товарище.
Я не мог рассказать Василию историю, которой ещё не случилось. Он увидел только школьные ворота и отца мальчика, которому взрослые перестали смотреть в лицо.
Для настоящего Сталина это было удобным устройством власти: человек терял защиту до ареста, без бумаги и без суда. Я занимал его место и всякий раз, когда молчал, получал часть той же выгоды. Никто не спорил со мной о часовых у двери; все ждали, угадаю ли я их страх.
Светлана поднесла шашку к краю и остановилась. — Ты смотришь не на доску. — На твою шашку, — сказал я. — Тогда ходи. Я сделал неверный ход и потерял ещё одну. Василий поднял книгу с крыла, проверил, не прилип ли к ней клей, и вернул на место. На её обложке не было ни одного слова о людях, которым Сталин велел когда-то составлять списки.
Мне нельзя было превратить разговор детей в новый список взрослых у школьных ворот. Предложение пришло изнутри без усилия: «Отца проверить. Через сына узнаешь». Палец уже нашёл в кармане портсигар. Я извинился перед Светланой на один ход и вышел в кабинет, чтобы она не видела, как легко тело вспомнило это движение.
Папиросу я закурил у открытой форточки. Проверять нужно было не чужого отца, а людей с моими старыми приказами в руках. Я соединился с Крыловым и потребовал от него перечень гарнизонов, куда за сутки не пришла отмена прежнего кода.
Он начал перечислять названия, но я остановил: — Дайте фамилию прокурора у каждого из них и время последнего разговора с дежурным. Если прокурора нет, отправьте своего.
— Ночью часть адресов отвечает через штабы, — сказал Крылов. — Тогда командующий округом свяжется с частями сам. С утра я дал ему это право. Любого военного, взятого по старой выписке, прокурор осмотрит лично до перевода из камеры.
Если основания нет — освободит при дежурном и вернёт пропуск. Никакого ожидания нового совещания. Крылов попросил повторить последнее для записи; я повторил без изменения.
— Курьер у меня, — сказал Крылов. — Ворошилов дома. У мастерской стоят наши люди. Тухачевский принял связь в штабе. Я потянулся за пепельницей, но он ещё не закончил: — Один гарнизон подтвердил отмену через штаб. Из Особого отдела ответа нет. Нарочный туда едет.
— Пусть командир части получит отмену прямо в руки. Прокурор едет к ним, не дожидаясь нарочного. Крылов повторил название гарнизона, чтобы я его услышал. Туда по прежнему коду уже отправляли выписки, а теперь человек за запертой дверью отказывался сказать, у кого они остались.
Я погасил папиросу и вернулся к доске. Светлана не переставила ни одной шашки. Она спросила, опять ли у меня были дела. — Были. Сейчас твой ход. — Ты же ушёл на своём, — поправила она. Я посмотрел: она была права. За время звонка я успел забыть расположение трёх фигур; дочь терпеливо показала, какая из них моя, не позволяя начать партию заново.
