Тухачевский повернулся к нему.

— Вы сравниваете меня с директором?

— Я сравниваю бумагу с железом. Бумага у вас крепче.

— Группа уже идёт в марш.

— Вот когда вернётся, посчитайте все машины. Не только красивые.

Тухачевский кивнул.

— Посчитаем.

— Курбатов, — сказал я. — Тухачевский подтвердил разговор. Что ещё?

— Этого мало?

— Для взыскания хватит. Для заговора нет.

— Он говорил о смене наркома с командирами.

— Оружие распределяли? Части назначали? Связь готовили? Срок называли?

— Такие разговоры с переводчиком не ведут.

— Значит, вы не свидетель заговора.

Курбатов повернулся к Рудневу.

— Вы знаете, как это делается. Сначала разговор, потом группа.

— Группу вы уже вписали в донос Клавдии, — сказал Руднев. — За четыре месяца до приказа о её создании.

Курбатов ударил стаканом о стол. Стекло треснуло. Конвойные взяли его за плечи.

— Руки, — сказал прокурор.

Они заломили Курбатову руки за спину. Из треснувшего стакана на сукно вытекли последние капли.

— Я выполнял приказ! — сказал он.

— Чей? — спросил я.

— Наркома.

— Какого?

Курбатов открыл рот и посмотрел на Руднева.

— Маслов сказал — Ягоды.

— Снова Маслов.

— Спросите его!

— Спросим.

Прокурор поднялся.

— Разрешите предъявить обвинение в изготовлении подложных материалов, незаконном лишении свободы Сомова и сокрытии состояния импортного оборудования.

— Предъявляйте. Германскую разведку не писать.

— Понял.

— Разговор Тухачевского выделить в служебный материал Наркомата обороны. Без Особого отдела.

Руднев посмотрел на Курбатова.

— Мне продолжать проверку источника письма?

— Продолжать. Все действия через военного прокурора. Курбатова Особому отделу не передавать.

— Гай потребует.

— Покажете моё распоряжение.

— Письменное?

— Получите у Поскрёбышева.

Руднев убрал планшет. Перед выходом положил на стол свой служебный пропуск.

— Это зачем?

— Если Гай прикажет мне забрать Курбатова, я приказ не выполню. Без пропуска меня остановят у первой двери. Так будет быстрее.

— Пропуск возьмите.

Он не двинулся.

— Заберёте Курбатова — сядете рядом.

Руднев взял пропуск.

— Понял.

Утром Руднев снова войдёт в Особый отдел и положит Гаю на стол обычный доклад. Сегодня пропуск остался у него.

Сомову прокурор разрешил уйти. Инженер поднялся, надел кепку левой рукой и остановился у Тухачевского.

— На станках разнарядку вернут?

— Решит Совнарком, — сказал Тухачевский.

— Значит, ещё месяц будут решать.

— Завтра направлю требование остановить приёмку оборудования до повторной проверки.

— Не требование. Приказ нужен.

Тухачевский посмотрел на меня.

— Приказ подпишет Ворошилов, — сказал я. — Сегодня.

— Тогда дождусь копии на заводе, — ответил Сомов.

Он вышел вслед за прокурором.

В кабинете остались Тухачевский, Поскрёбышев и Курбатов между двумя конвойными.

Я взял чистый ордер. Фамилия Тухачевского стояла ровно посередине строки. Под ней оставили место для моей подписи.

— Это готовили на вас.

Тухачевский прочитал первые две строки.

— Кто?

— Особый отдел.

— На основании письма?

— И вашего разговора.

— Разговор я подтвердил.

— Поэтому взыскание получите.

— Какое?

— Письменное предупреждение за обсуждение наркома вне установленного порядка. Копия Ворошилову. Следующий такой разговор будете вести при нём.

Тухачевский провёл пальцем по краю ордера, не касаясь текста.

— А письмо?

— Останется у прокурора как подделка.

— Курбатов?

— Пойдёт под суд за то, что доказано.

— Он назвал Ягоду.

— Он назвал Маслова, а Маслов — Ягоду. Письменного приказа нет.

— Значит, цепь оборвётся на исполнителях.

— Пока.

Тухачевский посмотрел на Курбатова. Тот стоял, опустив руки в наручниках.

— Разрешите идти?

— Идите. Приказ по станкам подготовьте вместе с Ворошиловым. Ни одной фамилии за разговоры. Только оборудование, сроки и ответственность за приёмку.

— Есть.

Он встал.

— Михаил Николаевич.

Тухачевский остановился.

— В будущей войне одного правого разговора будет мало.

— Поэтому я просил судить по результату.

— Результат получите на следующем марше. Будённый уже выбрал дорогу.

Тухачевский надел перчатки.

— Тогда машины вернутся не все.

— Посчитаем те, что вернутся.

Он вышел.

Я перечеркнул пустую строку для подписи и передал ордер Поскрёбышеву.

— Вернуть Гаю. Без копии.

Поскрёбышев вложил лист в тот же конверт, в котором его принесли.

Немецкое письмо прокурор унёс в опечатанной папке. Курбатова конвойные развернули к двери. Он сделал два шага и обернулся.

— Генрих Григорьевич меня не оставит.

— Уже оставил, — сказал Руднев из коридора.

Курбатова повели вниз. Тухачевский ушёл по другому коридору — без конвоя.

Ежов пришёл в Кремль без портфеля. Поскрёбышев доложил о нём после полудня и положил на край стола узкую серую папку. На обложке не было ни номера, ни фамилии.

Внутри лежал один лист, разделённый на три колонки. В первой стояли должности без фамилий, во второй — кому звонили, в третьей — что требовали сделать. Сохранить документы. Проверить адрес. Не допустить выезда. Подготовить помещение. Последняя формулировка позволяла задержать человека ещё до получения ордера.

Ежов остановился перед столом и сел только после моего жеста. В кабинете было душно. Воротник его рубашки потемнел от пота, но верхнюю пуговицу он не расстегнул. Ладони положил на колени, оставив серую папку между нами.

— После вашего распоряжения по Курбатову я проверил, кто ссылался на устные указания Генриха Григорьевича. Начал с трёх сотрудников. За восемь дней их стало одиннадцать.

— После этого они стали разговорчивее или просто научились чаще звонить друг другу?

— Нет. Стали чаще звонить друг другу. Секретарь Особого отдела потребовал у военной комендатуры подготовить караул. Из комендатуры три адреса передали железнодорожной охране, а районным отделам велели поставить семьи на учёт. Формулировка везде одна: обеспечить сохранность людей и доказательств до получения постановлений.

Я перечитал колонки. Ни одного приказа, ни одной подписи, даже фамилия Ягоды отсутствовала. Каждый исполнитель мог поклясться, что просил проверить телефон, подобрать понятых или освободить койку.

— Двое командиров опытной группы возвращаются с заводских проверок, — продолжил Ежов. — Одного ждут из Коломны, второго из Брянска. Их удобнее снять с поездов до Москвы. Третий адрес — квартира Зотова.

Командир опытной танковой группы был назначен в апреле. Ворошилов возражал, Особый отдел требовал ещё одну проверку, а Зотов на учениях отказался подписывать ведомость, пока из неё не вычеркнули двенадцать машин без двигателей. После моего приказа о назначении Особый отдел включил его в круг людей Тухачевского.

Ежов вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо клочок и положил рядом с папкой. На нём стояли номер дома, квартира и фамилия жены Зотова. Адрес передал человек, которому сотрудник Гая поручил подобрать понятых.

— Почему принесли адрес в кармане, а не положили вместе с остальными материалами?

— На листе остался бы след.

— У вас в кармане он тоже остался. Кто знает о вашей проверке?

Ежов назвал пятерых сотрудников Комиссии партийного контроля. Они должны были одновременно проверить журналы Особого отдела, военных комендатур и железнодорожной охраны. Никаких обысков он не просил. Только доступ к записям до того, как страницы перепишут или вырвут. Пять сотрудников получали право войти в аппарат Ягоды без уведомления наркома. Я понимал, что временная проверка может стать постоянным каналом Ежова внутри НКВД. Он умолк и ждал моего решения.