— Разрешите показать?

Я кивнул.

Петров подошёл к Курбатову сзади и отогнул его левое ухо.

Курбатов дёрнулся. Конвойный шагнул к нему.

— За ухом шрам, — сказал Петров. — В подвале лампа справа висела. Шрам белый был. Я ещё подумал, что его там же учили разговаривать.

— Достаточно.

Петров отпустил ухо и вернулся к двери.

Сомов натянул повязку обратно.

Прокурор положил на стол фотографию Курбатова из личного дела внешнеторгового объединения. Снимок сделали за два года до ареста. Шрам был виден.

— Петров останется? — спросил Руднев.

— Нет.

Петров посмотрел на Курбатова.

— Комнату мою не занимай.

Поскрёбышев вывел его.

* * *

После перерыва Курбатову вернули ремень. Он затянул его, выпил стакан воды и попросил папиросу. Прокурор отказал.

— Теперь о станках, — сказал я.

Сомов разложил два акта приёмки. В германском стояло: оборудование после капитального восстановления, допускается к работе при замене подшипников и контрольной настройке. В советском переводе слово «восстановление» исчезло. Станки стали новыми, подшипники — запасными, настройка — заводской проверкой.

— Перевод ваш? — спросил я.

Курбатов просмотрел первую страницу.

— Подпись моя.

— Правильный?

— Технические термины допускают толкование.

Сомов ткнул левым указательным пальцем в цену.

— А деньги тоже толкование допускают? За новое заплатили. Получили старое. На двух станках направляющие изношены так, что резец гуляет. Потом на этих станках гонят шестерни, а танкисты вдвоём передачу включают.

— Я не принимал оборудование.

— Вы перевели старое в новое.

— Решение принимала комиссия.

— Кто изменил разнарядку? — спросил прокурор.

— Аппарат Совнаркома.

— Подпись поддельная.

— Я не специалист по подписям.

Руднев положил перед Курбатовым пропуск 74318.

— С этим документом вы трижды входили на склад. В первый раз получили германские паспорта. Во второй принесли новый перевод. В третий забрали копию дополнительной разнарядки.

— По поручению объединения.

— Поручение найдено?

— Ищите у начальства.

— Начальник объединения отрицает.

Курбатов откинулся на спинку стула.

— Тогда арестуйте начальника.

— Он уже под подпиской, — сказал прокурор.

Курбатов потянулся к стакану. Воды не осталось.

Я придвинул немецкое письмо.

— Станки настоящие. Контракты настоящие. Деньги заплатили. Брак вышел в войска. Зачем понадобился Тухачевский?

— Я письмо не составлял.

— Напечатали на вашей машинке.

— Ею пользовались другие.

— Кто?

— Маслов.

Поскрёбышев поднял голову.

— Сотрудник Кремля Маслов приходил к вам домой?

— Не домой. В контору.

— Когда?

— В январе.

— Он принёс текст?

— Пакет. Велел перевести на немецкий и перепечатать.

— От чьего имени?

Курбатов посмотрел на Руднева.

— Сказал: поручение Генриха Григорьевича.

Руднев не шевельнулся.

— Письменное поручение?

— Такие вещи письменно не дают.

— Значит, нет.

— Я знал Маслова. Он работал в Кремле.

— И поэтому вы пытали Сомова?

— Я его не пытал.

Сомов поднял правую руку.

— Само сломалось.

— Я присутствовал при проверке. Его держали люди районного аппарата. Моя задача касалась станков.

— Федька где? — спросил прокурор.

— Не знаю.

— Настоящая фамилия?

— Не знаю.

— Начальника Петрова знаете?

— Видел дважды.

— Он по чьему поручению переписал донос?

— Не при мне.

Курбатов отвечал быстрее. Каждый ответ обрывал прежде, чем прокурор успевал записать.

— Кто поручил соединить брак со станков, Сомова и Тухачевского? — спросил я.

— Никто не соединял. Сомов сорвал оборонный заказ. Тухачевский требовал отдельные технические части. Германские фирмы поставляли оборудование. Связь была очевидна.

— Поэтому вы её напечатали.

Курбатов поправил ремень.

— Я исполнял поручение.

— Чьё?

— Маслова.

— Он говорит, что ваше.

Курбатов впервые посмотрел на дверь.

— Дайте очную ставку.

— Получите. После этой.

Руднев открыл планшет.

— Разрешите вопрос?

Я кивнул.

— Николай Сергеевич, вы сообщили следствию, что Тухачевский готовил смену руководства армии. Когда вы передали эти сведения Маслову?

— В декабре.

— До появления письма?

— Да.

— Почему в первом докладе Иностранному отделу этого нет?

— Доклад составлял не я.

— Подпись ваша.

Руднев достал копию. Курбатов на неё не посмотрел.

— Возможно, сообщил устно.

— Кому?

— Гаю.

— Лично?

— По телефону.

— Когда?

— Дату не помню.

— В декабре вы звонили в приёмную Гая один раз. Разговор длился сорок секунд. Через пять минут оттуда позвонили Маслову.

— Значит, сообщил.

— В сорок секунд?

— Для государственной измены хватает двух слов.

— Для доклада требуется фамилия, место, дата и источник.

Курбатов сжал пустой стакан.

— Вы меня учите работе органов?

— Нет. Устанавливаю, почему ваш доклад появился только после ареста.

Руднев вернул копию в планшет.

Он мог оставить этот вопрос для Гая. Мог передать Курбатова обратно в Особый отдел и получить готовое дело. Вместо этого поставил разрыв в собственной цепочке на мой стол.

Ягода выбрал Руднева за осторожность. Теперь осторожность работала в другую сторону.

— Разговор был? — спросил я Тухачевского.

До этого он не вмешивался. Сидел прямо, руки лежали на коленях.

— Был.

Курбатов отпустил стакан.

— Где?

— После приёма германских специалистов в ноябре тридцать третьего. Остались командующий Белорусским округом Уборевич, командующий Приморской группой Путна и ещё несколько человек. Курбатов мог находиться в соседней комнате.

— Что вы сказали о Ворошилове?

— Что он не сможет руководить армией в современной большой войне.

Прокурор перестал писать. Руднев закрыл планшет.

— Точные слова.

Тухачевский посмотрел на меня.

— Я сказал: «Климент Ефремович умеет удерживать политическое руководство, но оперативное управление будущей войной ему доверять нельзя».

— Ещё?

— Что Наркомату потребуется другой порядок управления.

— Другой нарком?

— Возможно.

— Кто?

— Фамилию не называл.

— Себя имели в виду?

— Нет.

— Почему должны поверить?

— Не должны.

Тухачевский встал. Стул остался позади него.

— Разрешите говорить стоя.

Я не ответил. Он остался стоять.

— Я обсуждал руководство армией без наркома. Это нарушение служебного порядка. Если за это полагается взыскание, приму. Но профессиональную оценку изменой не назову. На учениях мы потеряли управление, связь и половину машин. Ворошилов подписывал сводку с семьюдесятью одной машиной, когда дошло пятьдесят шесть. Если я после этого скажу, что нарком готов к большой войне, я совру вам и армии.

— Почему не сказали ему?

— Говорил. Не этими словами.

— Почему?

— Потому что после этих слов он перестал бы слушать расчёты.

— Значит, за спиной удобнее.

— Удобнее было молчать.

Ворошилов много лет называл Сталина Кобой. Мог войти без доклада, если дверь уже была открыта, мог спорить до хрипоты. Но даже он сел в апреле, когда я велел. Тухачевский сейчас стоял перед тем же столом и подтверждал фразу, которой Особому отделу хватило бы на первую страницу дела.

— Вы просите оставить вас в должности?

— Нет.

— О чём просите?

— Проверить мои приказы и результаты. Если опытная группа провалится, снимайте. Если я создал военную организацию против власти, судите. Разговор о непригодности наркома ни тем, ни другим не является.

— Садитесь.

Он сел.

Сомов потёр край повязки большим пальцем.

— На заводе начальник тоже говорил: судите по плану. Потом в план записал детали, которые цех не сделал.