В двух других гарнизонах мои люди нашли задержанных по старым выпискам. Одного держали за разговор с офицером из списка, двоих — за совместную службу с ним. Военные прокуроры вывели их из закрытых комнат при командирах частей и вернули пропуска. Районных начальников, отказавшихся показать людей, отстранили там же. Их заменили люди, которые сами открыли двери, не ожидая нового звонка из Кремля.

Третий начальник успел сообщить, что задержанных у него нет. Прокурор пришёл с командиром и увидел пустую комнату с тремя неубранными кружками. Начальник признал, что людей увели утром в соседний гарнизон, и назвал того, кто их забрал. Я велел догонять машину: освобождение нельзя было записать на бумаге раньше, чем люди действительно выйдут к своим частям.

Крылов принёс последнюю весть от посредника. Тот требовал разговора с германским представителем и всё ещё спорил о праве на свои вещи. Его держали живым под охраной военной прокуратуры. Селиванова оставили отдельно от курьера; оба должны были ещё раз показать двор и путь конверта на месте. Ежов больше не мог передавать им новые сведения через секретный стол.

Я убрал с рабочего стола старый знак, который привёл Корнеева в камеру. В другом месте он уже лежал перед людьми, никогда не видевшими ни Ежова, ни посредника. Некоторые копии ушли до запрета обычным служебным путём. Окружному начальнику достаточно было открыть такую папку и решить, что остановить её опаснее, чем продолжить.

Я вызвал три округа по отдельным линиям. Первому командующему велел немедленно поставить военного прокурора у дверей Особых отделов. Второму — назвать всех, кого уже вызвали из частей. С третьим разговор оборвался после того, как он попросил время найти начальника штаба. Я приказал Крылову отправить туда человека напрямую, пока они искали друг друга.

Ответы пришли после смены дежурных. В первом округе двух офицеров уже привели «для проверки», и прокурор вернул их командирам. Во втором список лежал у начальника штаба, но людей ещё не вызывали. Третий округ передал копию, не сообщив, видел ли её командующий до моего звонка. Я попросил не цифру задержанных, а фамилии на всех трёх листах.

Поскрёбышев положил передо мной два списка, а фамилии из третьего назвал по телефону дежурный прокурор. Округа выбрали разных людей из одного старого материала. Крылов взял первый лист, я — второй. На нём кто-то заранее провёл красным карандашом круг вокруг одной фамилии и поставил рядом час вызова. Прокурор этого округа ещё ехал к начальнику штаба.

Внутри круга стояло: «Егоров». Вызвать его приказали до рассвета.

Егоров ещё находился в Генеральном штабе. Я попросил дежурного дать трубку ему, а не человеку, который собирался явиться с вызовом до рассвета. Маршал назвал себя. Я спросил, кто стоит у входа в его кабинет и видел ли он окружной список со своей фамилией.

— У меня стоят мои люди, — ответил Егоров. — Списка не видел. Кто его составил? — Сейчас установим. Оставайтесь в штабе, к постороннему вызову не выходите. Через полчаса вы мне нужны здесь, вместе с четырьмя маршалами. Он попросил назвать их, прежде чем согласиться передать работу заместителю.

Я назвал Тухачевского, Блюхера, Будённого и Ворошилова. После учения они ещё не успели разъехаться из Москвы. Егоров поручил своему дежурному удержать на месте людей, которым доверял, и сказал, что приедет со служебной охраной. Он не спросил, почему у меня в комнате оказался список с пометкой о его ночном вызове.

Поскрёбышев соединил меня с каждым отдельно. Ворошилов потребовал объяснить, не повторяют ли ночью историю с мастерской. — Приезжайте через свой обычный пост. Секретарь встретит вас у двери, — сказал я. Тухачевский спросил, понадобится ли ему офицер связи. Я велел привести одного, способного отличить настоящую окружную передачу от сообщения, записанного чужой рукой.

Перед домом Егорова появился автомобиль с окружным пропуском. Его охрана не открыла ворота: через дежурного Генштаба позвонила мне и назвала фамилию приехавшего. Это был не прокурор, которого я направил к списку.

Человеку велели ждать за воротами до проверки, а Егоров вышел из другого подъезда с собственным водителем. Пока я слушал доклад, автомобиль с окружным пропуском развернулся и уехал.

— Номер взяли? — спросил я. Дежурный повторил его Поскрёбышеву и попросил не посылать погоню через весь город без основания. Я согласился. Важно было, чтобы Егоров дошёл до нас, а оставшиеся в округе люди не успели поменять список, пока прокурор держит его у себя.

Пока они ехали, я запретил округу выводить Егорова из Генштаба под каким бы то ни было предлогом. Командующему там уже предъявили отмену старого кода; теперь он утверждал, что красный круг поставил его помощник при предварительной сверке. Я не стал слушать, каким карандашом это сделано. В соседней графе стоял час вызова маршала.

— Его помощник ещё при нём? — спросил я прокурора округа. — Да. Ждёт, когда ему вернут список. — Не возвращайте. Пусть называет фамилию человека, которому собирался поручить вызов. Если начнёт ссылаться на устное распоряжение из Москвы, соедините его со мной в присутствии командующего.

Я разложил два окружных списка. На третьем человек Крылова проверял отмеченные фамилии и передавал их по новому каналу; лист я не видел. Из трёх округов уже вышло достаточно имён, чтобы вызвать десятки командиров и развести их по закрытым комнатам, прежде чем выяснится, кто вообще поставил отметки. Если пять маршалов увидят только своих, остальные останутся чужой добычей.

Егоров приехал первым. На лестнице он встретил Тухачевского, и оба вошли без общего доклада. Я дал им лист с красным кругом. Егоров прочёл фамилию и время, затем повернул бумагу к свету: хотел различить, когда поверх текста провели черту. Я попросил не искать в карандаше ответ на вопрос, почему начальник штаба разрешил приготовить вызов.

— Здесь два моих человека, — сказал Егоров, ведя пальцем ниже. — Один держит окружной штаб, другой составляет порядок выдвижения частей. Если взять их в один день, заместители сначала выяснят, кому передать ключи. На войне противник не будет ждать, пока мы решим этот вопрос в Москве.

Тухачевский узнал начальника связи из другой части списка. Он спросил, кто принимал сообщения после вечернего обрыва линии. Поскрёбышев дал ему аппарат; маршал переговорил с дежурным штаба и отметил точку, где запись об отозванном приказе перестала двигаться. — Этот человек отвечал бы за её проверку. Его поставили в ряд подозреваемых раньше, чем позволили объяснить сбой, — сказал он.

Ворошилов вошёл с охранником, которому сам велел остаться в коридоре. Он прочёл верхние строки, отложил лист и взял второй. На нём оказались ремонтники и командиры, о которых он спорил со мной после манёвра. Он поискал свою фамилию, перелистал обратно, затем посмотрел на меня.

— Этих я вчера хвалил при людях, — сказал он, касаясь ногтем двух строк. — Теперь меня попросят сказать, что я плохо проверял собственный наркомат. Егоров взял лист у него на секунду. — Один из ваших мастеров мне нужен для запасного пункта ремонта. Если его вызовут ночью, никакой сменщик не узнает утром, какие машины он уже вскрыл.

— Моей нет. Зато будут мои люди. Я опять останусь объяснять, почему их взяли, и ставить подпись на замене. Такой нарком удобен, — произнёс он и оставил лист перед собой. Никто не ответил за него. Мне тоже нечем было возразить: старый Сталин действительно оставлял послушному человеку кресло, пока отнимал тех, кто мог в нём работать.

Будённый пришёл с улицы без длинного сопровождения. Он нашёл командира одного из своих подвижных отрядов, Голубева, и потребовал назвать, где тот сейчас. Отряд стоял у узла третьего округа; дежурный части ответил: Голубев ушёл проверять людей и лошадей после дороги. В списке он значился как человек, слишком часто встречавшийся с Тухачевским.

— Он встречался с ним из-за машин, — сказал Будённый. — Хотели узнать, чем вытянуть полк, когда грузовики встанут. Если у вас это связь заговорщиков, мне надо знать, кто запретит коням разговаривать с бензином. Тухачевский не улыбнулся: Голубев и ему показывал расчёт по переброске.