Он не называл своего начальника, а я не собирался вписывать в его уста немецкую службу. Его задача читалась по выбранным людям. Ворошилов должен был прийти ночью без обычной охраны, Тухачевскому оставляли подпись под вызовом. Если бы маршалы встретились там, их разговором можно было распорядиться по чужому усмотрению. Если бы Ворошилов пропал, лист оставался бы у тех, кто хотел убрать из армии второго.

Прокурор объявил посреднику об аресте по установленным передачам и подложному приглашению. До этого его держали для проверки канала; теперь он не мог выйти из комнаты после очередного ответа. Ему вернули табачную коробку для описи вещей. Он проверил пломбу, узнал собственную царапину на крышке и передал коробку обратно.

Крылов вывел кладовщика. Тот ещё не успел надеть пальто и спросил, не придут ли к нему снова люди Селиванова. — В контору вернётесь с нашим человеком, — ответил прокурор. — Остальных работников не собирайте. — А если спросят, зачем я выходил? — Скажите, куда ходили. Скрывать своё имя из-за чужого письма ему не предлагали.

Ежов находился под надзором с того вечера, когда я лишил его допуска к секретному столу. Его бывший помощник после этого всё-таки передал окружному адресату старую выписку. В приёмной помощник сидел отдельно и смотрел, как дежурный снимает с аппарата трубку, соединяя нас с человеком, принявшим лист из его рук.

Получатель не знал, что Ежова уже отстранили. Помощник знал. Он попытался объяснить, что передавал подготовленное раньше. — Почему не передали раньше? — спросил Крылов. Помощник положил ладони на колени и сказал, что Ежов велел дождаться известия об отзыве старых поручений.

Прокурор попросил его повторить. Помощник уточнил: Ежов хотел знать, какие листы отзовут, чтобы не потерять сведения о командирах. Слух о запрете дошёл до них прежде нового распоряжения, и помощник принёс Ежову выписку. Тот отдал её обратно со словами: «Эта должна дойти». После этого лист увезли.

Я положил выписку рядом с полевой отметкой Корнеева. Сталин разрешал собирать знакомства военных. Ежов сохранил старый знак и отправил его, когда я запретил им пользоваться. В гарнизоне начальник увидел фамилию человека, который самостоятельно вывел машины, и велел привести его ночью. Для этого Ежову даже не требовалось приказать: «Арестуйте Корнеева».

В той истории Ежов получит куда больше власти. Его имя приклеят к годам, когда сосед будет бояться принять письмо для соседа, жена — хранить записку мужа, командир — подтвердить, что вчера спорил с другим командиром о боевой подготовке. Людей станут брать и за поступок, и за знакомство, и за молчание о знакомстве. После ареста потребуют новые имена. Получат их от тех, кто хочет выбраться из камеры живым.

Сталин не обнаружил Ежова среди развалин старого государства. Он выращивал полезного человека в собственной системе. Одним поручал следить за связями, другим — оценивать тех, кто следит, третьим — докладывать, почему первые ещё никого не взяли.

Так власть держала начальников возле двери: каждый доказывал, что видит больше соседа и готов раньше него принести нужную фамилию. Параноик получал подтверждение своим подозрениям, а исполнители — работу, жильё и доступ к хозяину.

Ягода занимал это место до Ежова. Сталин уберёт его, объявит виновным в том, что сам позволял делать, и посадит другого человека за тот же стол. Для семьи арестованного перемена фамилии на двери ничего не меняла: мужа уже увели, а следующий начальник ждал от подчинённых новых имён.

Армию можно было сломать именно таким способом. Маршала снимут за переписку, которую ему подложили; затем возьмут человека, служившего под его началом; после него придут за тем, кто возражал маршалу на совещании. Противоположные поступки станут одной виной.

Командиры перестанут спорить и действовать до приказа, потому что любое решение завтра перепишут как признак группы. Немецкому посреднику достаточно было принести фальшивку. Всё остальное советская машина умела делать сама.

Ежов хотел оказаться человеком, без которого эту машину невозможно завести. Он мог обвинить немцев в провокации, когда это станет выгодно, а пока удержать сведения о Тухачевском и получить право проверять всю армию. В старой истории такое право он получил. Потом Сталин убрал и его. Палач не стал от этого невиновным: люди, которых он отправил в камеры, не вернулись домой в тот день, когда исчезла его собственная власть.

Я сидел на месте Сталина и понимал, что для быстрого ответа хватит одного приказа. Забрать всех помощников Ежова, начальников гарнизонов, курьеров, их знакомых. К утру каждый назовёт ещё нескольких. Половина окажется непричастной, но другая половина испугается и замолчит. Сталин считал бы это победой; он всю жизнь покупал тишину такой ценой.

«Всех взять. Сами покажут друг друга». Я достал папиросу и открыл форточку. Помощник Ежова уже сидел под охраной; отправленный им лист прошёл через руки названного получателя. Я подозвал прокурора и назвал конкретные передачи, за которые Ежова следовало взять сейчас. О семьях в этом приказе не было ни слова.

Ежов вошёл без сопровождавшего его прежде секретаря. Он сразу увидел помощника, но обратился ко мне: — У вас возникло новое обвинение? Посредник сообщил что-то полезное? — Он сообщил о конверте Ворошилову. А ваш человек объяснил, как вы отправили старую выписку после отзыва.

Ежов попросил дать ему эту выписку. Я оставил её возле прокурора. — Вы лишились допуска. Почему ваш помощник воспользовался секретным столом? — Материал был составлен раньше, — ответил Ежов. — Я хотел сохранить возможность проверить круг Тухачевского. Иностранный источник может лгать, но наши собственные наблюдения от этого не исчезают.

— Я спросил об отправке, — сказал я. Помощник поднял голову. Ежов посмотрел на него и ответил, что не распоряжался брать никого в гарнизоне. Он по-прежнему предлагал полезное объяснение для своей части дела: если там начались задержания, виноват начальник на месте.

Крылов попросил помощника повторить, когда Ежов вернул ему лист. Тот назвал комнату и человека, который стоял у двери. Человека привели. Он не слышал всего разговора, зато видел, как Ежов передал выписку обратно и отправил помощника к выходу уже после объявления запрета. Получатель подтвердил: лист ему передал именно помощник. Ни один из них не говорил, будто видел Ежова возле гарнизонной камеры.

— Контакт с немцем я держал под наблюдением, — сказал Ежов. — Не пустил бы к маршалам то, в чём не уверен. — Посредник дошёл до Ворошилова с подложным приглашением, пока вы сохраняли свой путь в округа. Ваше наблюдение обошло мой запрет, — ответил я.

Ежов не стал признавать службу немцам. Он попросил прокурора разделить его контакт с посредником, отправку выписки и задержание Корнеева. — Вы сейчас припишете мне приказ об аресте, которого я не давал, — сказал он. — Я запишу то, что подтвердили ваши люди, — ответил прокурор. Ежов подвинул к нему стул, но сам не сел.

— Запишите раздельно, — сказал я прокурору. — И арест Ежова тоже. Основание — передача материалов после лишения допуска и злоупотребление порученным ему доступом. Об остальном спрашивайте, когда приведёте свидетеля, а не когда захотите получить признание.

Прокурор произнёс решение вслух. Ежов проверил фамилии свидетелей и спросил, кто известит партийное руководство. — Поскрёбышев, — сказал я. — С именами людей, которых вы сейчас слышали. — Значит, обо мне будут говорить до того, как я закончу объяснение. — Ваш помощник уже закончил своё. Теперь будете говорить при прокуроре. При сдаче вещей Ежов вынул из кармана карандаш, ключ и сложенную записку без подписи. Прокурор записал каждую вещь при нём.

К следующему вечеру Корнеев вышел от врача и вернулся в часть. Командир подвёл к нему солдата, который видел ночное задержание, и попросил проверить ремонт машины, отложенный из-за его отсутствия. — У шланга ставили нового? — спросил Корнеев. — Из второй машины, — ответил солдат. — Тогда вторую мне покажешь тоже. Они пошли к мастерской вместе. Снятого начальника Особого отдела увезли к прокурору.