— Откройте комнату, — сказал я. Он потянулся к ключу и спросил, должен ли прокурор присутствовать при разговоре с задержанным. — Должен. Он здесь из-за вашего разговора без свидетелей.

Корнеев сидел у стола. Перед ним лежал лист, на котором успели написать только фамилию и часть. На запястьях были следы от ремня, но руки свободны. Исполнитель встал так, чтобы я увидел: никто не удерживает задержанного. Прокурор посмотрел на пустое место под фамилией и не дал исполнителю забрать лист.

— Можете выйти? — спросил я Корнеева. Он поднялся, посмотрел на своего командира и только после его кивка обошёл стол. — Тогда идите с ним. У врача покажете руки, потом вернётесь в часть.

Начальник отдела сказал, что разговор ещё не окончен. Командир протянул Корнееву пропуск, который забрал у дежурного на входе. Корнеев сунул его в карман кителя, не подавая начальнику руки. Когда дверь за ним закрылась, прокурор спросил, почему человека держали без постановления и не показывали командиру части.

Начальник вынул старую выписку. Я прочёл её накануне: разрешение собрать сведения о связях нескольких командиров. Взять Корнеева в ней не требовали. На обороте начальник собственной рукой приписал его фамилию и час беседы. Час стоял позже того, когда гарнизон получил мой отзыв.

— Вы знали об отмене, — сказал я. Начальник ответил, что старые материалы подлежат проверке до сдачи, и кивнул на исполнителя: — Он доставил человека для разговора. Никакого ареста я не объявлял.

Исполнитель повернулся к нему. Корнееву не разрешили покинуть комнату, отняли пропуск и поставили у двери охрану. Теперь выяснялось, что всё это называлось разговором. Прокурор попросил исполнителя повторить распоряжение начальника, полученное вечером. Начальник предложил сначала записать его собственное объяснение; я попросил его помолчать.

— Мне сказали привести Корнеева и не отдавать командиру до проверки, — произнёс исполнитель. — Я спросил, пришёл ли новый приказ. Начальник ответил, что старого достаточно, если действовать сегодня.

В коридоре командир части остановил Корнеева возле выхода. Тот назвал двух солдат, которые видели, как его забирали, и попросил проверить, не увели ли ещё кого-нибудь после него. Командир отправил одного человека в казарму, другого к врачу вместе с Корнеевым. Он не стал спрашивать меня, можно ли тому завтра снова принимать машину.

Прокурор вывел исполнителя отдельно от начальника. Тому оставили стол и стул, но отобрали ключи от комнат с задержанными. Я попросил назвать человека, звонившего ему перед тем, как он приписал фамилию Корнеева. Начальник сказал, что звонили из округа и уточняли наличие старых выписок. Он не знал, кто говорил; решил, что до сдачи листов надо закончить начатую проверку.

— Вы не успели её начать, — сказал я. — Корнеев пришёл с учения после отмены. На каком основании вы выбрали его?

Начальник указал на полевую отметку: младший командир действовал после потери связи. В его руках самостоятельное решение стало признаком чужого влияния. Он не произнёс фамилии Тухачевского, пока прокурор не попросил объяснить строку на приготовленном для Корнеева листе. Там уже значилось: «С кем советовался до манёвра?»

У начальника не было сведений, что Корнеев вообще встречался с маршалом. У него был способ вырастить такую встречу из ответа задержанного. Исполнитель ждал в соседней комнате, готовый подтвердить, что услышал её собственными ушами. Я велел прокурору сохранить их обоих для раздельного разговора. Начальника сняли при командире части, и тот поставил у входа своих часовых.

Корнеев сидел в помещении военного врача. Когда техник вошёл, Корнеев спросил: — Машину с перебитым шлангом выпускали? — Пока нет. Ты же вчера поставил её к стене. — Шланг меняйте. Дорога от учения там разбита; ещё раз потечёт — встанут все позади неё. Врач подождал, пока техник выйдет за деталью, и только тогда развязал повязку на запястье.

— Вам утром нужно будет вернуться, — сказал врач. Корнеев вытянул руку, давая осмотреть след от ремня. — Вернусь после машин. — Утром машину без вас посмотрят. — Это мне вчера говорили люди, которые пришли после отбоя. Врач не спорил; записал час осмотра и передал лист командиру части. Я оставил Корнеева с ними и поехал назад.

На обратном пути гарнизон сдавал ночную смену. Крылов сверил часы по двум дежурным. Селиванов передал письмо полевому курьеру в 19:40. Командир гарнизона принял отмену старого кода в 22:18; Корнеева увели из казармы в 23:28, после моего звонка начальнику отдела. Старая выписка пришла раньше письма. Курьер был жив, Селиванов оставался отдельно от него. Я велел привести их к разным дверям прокурорского кабинета.

Курьер первым показал, где получил конверт. Он приехал за хозяйственной распиской, задержался во дворе и встретил Селиванова у автомобиля. Тот знал, куда курьер направляется дальше, и сказал, что письмо для наркома обороны идёт тем же путём. Курьер взял его, поскольку собственный допуск позволял ему пройти на полевой пост.

— Он называл отправителя? — спросил Крылов. Курьер покачал головой. — Только сказал: «Маршал ждёт ответа». Я думал, что это от того маршала, который там был. Подпись узнал, когда конверт вскрыли при мне.

В соседней комнате Селиванов утверждал, что письмо пришло уже закрытым. Прокурор попросил его показать, как он передал конверт: через окно машины или курьер вышел к нему во двор. Селиванов выбрал двор. Курьер называл тот же участок возле ворот, где дежурный мог видеть их обоих, и дежурный подтвердил встречу.

— Кто дал письмо вам? — спросил я. Селиванов ответил: городской посредник, тот самый, которого Крылов держал с главы о двух экземплярах досье. Они встретились у прокатной конторы. Посредник вложил конверт под расписку о таре и велел доставить без посещения штабов. Селиванов считал странным обход Тухачевского, но взял письмо.

Селиванов назвал место, где стоял посредник, и человека, выдавшего расписку. Крылов послал туда прокурорского сотрудника. Селиванов немедленно попросил передать, что не знал содержания письма. Я согласился записать именно это. Доставить закрытый конверт своим подлинным пропуском он решил сам, и незнание подписи выбора не отменяло.

Посредника ещё не отпускали из прокуратуры после проверки условной фразы. Он требовал завершить разговор и вернуть вещи: прежняя встреча доказала контакт с Ежовым, но не давала готового ответа на каждый новый конверт. Когда мы вошли, он пересчитал присутствующих. Селиванова среди них не было.

— Вы оставили ему письмо для Ворошилова, — сказал я. Посредник ответил, что передавал расписку о возвращённой таре. — Он назвал и расписку. Теперь назовите письмо, которое вы прятали под ней.

Он захотел говорить только с Крыловым. Я вышел за открытую дверь и остался слышать ответы. Посредник признал встречу, но заявил, что не знал имени адресата: требовалось проверить путь доставки до маршалов. Крылов спросил, зачем для проверки писать приглашение именем Тухачевского. Посредник попросил показать лист; до этого он уверял, что конверта вовсе не было.

Сотрудник, вернувшийся из прокатной конторы, привёл кладовщика. Тот видел, как посредник подал Селиванову расписку и не выпустил её из пальцев, пока не получил кивок. Кладовщик не читал вложения и не стал угадывать его содержание.

— Вы запомнили их потому, что они говорили громко? — спросил Крылов. — Нет. Селиванов уронил бечёвку, а тот держал ему лист, пока он её поднимал. Они стояли напротив моего окна. Кладовщик показал место передачи, не пытаясь назвать конверт, которого не читал. Селиванов описал его сам; через несколько минут письмо получил курьер.

Посредник пытался снова говорить о таре. Крылов повернул конверт к нему чистой стороной: — Зачем вы позвали Ворошилова в мастерскую? — Я не звал. — Тогда кто поставил подпись Тухачевского? Посредник закрыл ладонью угол стола. — Составителя я не назову. — Значит, вы его знаете. — Вы можете записать что угодно, — ответил он, но больше не просил вернуть расписку.