— Когда брать? — спросил военный прокурор. Я велел ждать, пока они войдут: нам требовались карточка и слова, которыми откроют дверь. Курьера следовало вести до следующего адреса и задержать только при попытке уничтожить бумагу. Семьи должны были вернуться домой до темноты. Ни одной печати на дверях.

Прокурор заметил, что мы сами распространяем ложные сведения о выселении. Я не стал спорить. Старый аппарат предложил мне простой выбор: пользоваться его грязными каналами или потерять ящики с именами людей. Я выбрал канал и поставил рядом охрану. От этого способ не стал чище.

К четырём часам сработали два адреса. На Сретенке появился жилищный инспектор с настоящим бланком, но без карточки. Его направил начальник района, которому Петров передал третий слух. В Замоскворечье соседка попыталась занять комнату вдовы сама и привела племянника с сундуком.

Пустой ведомственный дом молчал. Человек прокурора сидел у дворника, ещё двое ждали на лестнице этажом выше. Комната находилась в конце коридора. Ключ был только у коменданта дома и Поскрёбышева.

В половине шестого туда пришёл управдом из другого района. Он предъявил распоряжение без номера, назвал фамилию несуществующего жильца и потребовал открыть помещение для описи. Комендант отказал. Тогда управдом произнёс: «Третий экземпляр».

Его впустили. Дверь закрылась за управдомом, а наблюдатели на лестнице получили приказ не двигаться до появления карточки.

Я получил сообщение, когда Сомов докладывал с заводского стенда. Двести коробок прошли обкатку, на трёх появился шум подшипника. Инженер остановил их и разрешил грузить остальные сто девяносто семь. Военный приёмщик подписал ведомость рядом с ним.

— Политическую справку потребовали? — спросил я. Директор принёс её сам, а Сомов подложил лист под ножку стенда, чтобы тот не качался. Я велел не выбрасывать бумагу: прокурор заберёт её вместе с остальными материалами.

Сомов ответил, что бумага испачкана маслом. Я сказал, что для такого дела масло не помеха. Он передал трубку военному приёмщику, и тот подтвердил: первая машина уже вышла с площадки. Результат можно было потрогать руками и поставить в часть. Цена тоже получила фамилию — Сомов.

Я выехал в ведомственный дом вместе с Поскрёбышевым. Ежову не сообщили. Его комиссия продолжала проверять управление НКВД и получила только приказ составить полный список утренних участников. Если Николай Иванович был чист, лишнее молчание ему не вредило. Если нет, он должен был считать свой пароль безопасным.

Во дворе стояла одна машина прокуратуры без опознавательных знаков. Комендант встретил нас у чёрного хода. На втором этаже двое сотрудников держали коридор с обеих сторон. Дверь пустой комнаты была открыта.

Внутри находился тот самый управдом. На столе лежали рулетка, чернильница и акт описи. Курьера не было. Управдом успел измерить стены, окно и расстояние от печи до кровати, которой в комнате никогда не стояло.

— Кто дал адрес? Кто велел назвать пароль? — спросил прокурор. Управдом отвечал одинаково ровно: адрес дал жилищный отдел, пароль ему никто не называл, а слова про третий экземпляр относились к акту описи.

Он держался уверенно, пока Петров не вынул из его внутреннего кармана плотную карточку. На лицевой стороне стояли адрес, этаж и номер комнаты. В углу карандашом отметили время нашего ложного сообщения. Между слухом и готовой карточкой прошло сорок три минуты.

На обороте было написано: «Третий экземпляр». Ниже стоял ответ: «Без описи не принимать».

Я сам придумал эти четыре слова утром, когда Поскрёбышев составлял временный порядок. В письменный приказ ответ не вошёл. Его услышали только люди, находившиеся в кабинете при разделе помещений НКВД.

— Всех девятерых раздельно, — приказал я. — Никому не говорить, где взяли карточку. Ежову доложить, что проверяется старый пароль. Про ответ молчать.

Прокурор перевернул карточку ещё раз. Чернила не успели высохнуть и оставили синюю полосу на его пальце.

Ягоду отстранили вчера. Сегодня его украденная картотека уже получила новый кремлёвский пароль.

Девятерых участников утреннего раздела помещений привезли в военную прокуратуру до полуночи. Никого не арестовывали. У каждого забрали пропуск, часы и записную книжку, посадили в отдельный кабинет и предложили на одном листе описать всё, что он делал после выхода из Кремля.

Ежов приехал сам. Поскрёбышев встретил его в приёмной и сообщил только, что старый пароль попал к жилищному работнику. Николай Иванович потребовал карточку, список задержанных и право провести опрос своей комиссией.

— Карточка у прокурора, — сказал я, когда его ввели. — Люди тоже. Вы получите копии показаний после сверки.

— Моя комиссия отвечает за проверку НКВД, — напомнил Ежов. Я ответил, что именно поэтому её проверяют первой.

Ежов сел после моего жеста. На стол положил карандаш, вынутый из кармана, но записывать не начал. Он спросил, известен ли утёкший ответ Ягоде. Я сообщил, что Генрих Григорьевич находится дома под охраной и после отъезда из Кремля ни с кем не разговаривал.

— Значит, это не старый человек Ягоды. Это кто-то из новых, — сказал Ежов. Я напомнил, что новых людей ещё нет. Тогда, заключил он, кто-то уже выбирает, кому служить после прежнего наркома.

Он первым произнёс то, ради чего приехал. НКВД не оставался без хозяина даже на несколько часов. Начальники управлений, секретари, связисты и курьеры искали фамилию, которой завтра будут докладывать. Я ещё не разделил полномочия Ягоды, а люди внутри уже делили их между возможными наследниками.

— Кого выбирают? — спросил я. Ежов посмотрел на лежавшую передо мной пустую папку и своей фамилии не назвал. Он перечислил старшего заместителя наркома, двух начальников управлений и секретаря Центрального комитета, через которого можно получить новый мандат. Себя поставил последним — человеком комиссии без оперативного аппарата.

— У вас уже есть сотрудники в здании, доступ к описям и копия временного порядка, — напомнил я. — Для человека без аппарата немало.

— Их можно отозвать одним звонком, — возразил Ежов. Я напомнил, что пока его сотрудников никто не отозвал.

Ежов понял предупреждение. Он не просил освободить своих людей и не защищал конкретного сотрудника. Предложил проверить девятерых на знание второй фразы. Каждый должен был написать её отдельно, без возможности услышать ответ соседа.

— Уже проверяют, — сказал я. — Ответ знали четверо. Я, Поскрёбышев, прокурор и человек, которому Поскрёбышев передал его у двери.

Карандаш в пальцах Ежова остановился. Этим четвёртым был секретарь комиссии Ковалёв, назначенный самим Ежовым. В список девятерых он не попал: после утреннего совещания остался в Кремле разбирать пропуска и ушёл только к обеду.

— Где Ковалёв? — спросил Ежов. Его сотрудники искали секретаря с шести часов; по домашнему адресу тот не появлялся.

Николай Иванович положил карандаш на стол. Лицо не изменилось. Он попросил разрешить обыск квартиры, проверку родственников и задержание сослуживцев. Старый аппарат говорил его ртом без всякого Сталина внутри: расширить круг, взять тех, кого легче найти, заставить отсутствующего вернуться ради семьи.

— Квартиру осмотреть с прокурором. Родственников не трогать. Сослуживцев опросить на месте. Если к утру Ковалёва не найдёте, комиссия лишится всех пропусков в НКВД.

— Он мог уйти к людям Ягоды, — сказал Ежов. Я ответил, что Ковалёв с таким же успехом мог уйти к нему.

Ежов поднял глаза. Я не объяснил, обвиняю его или оставляю возможность доказать обратное. Он забрал карандаш, попросил письменное поручение прокурору и вышел. В коридоре не ускорил шага, хотя до утра ему оставалось меньше семи часов.

Я велел Поскрёбышеву созвать совещание на десять. Молотов, Ворошилов, Каганович, Вышинский, Ежов и старший заместитель наркома должны были прийти без помощников. В повестке стоял один вопрос: временное управление НКВД. Фамилии нового наркома там не было.