После разговора я приказал прокуратуре проверить районный телефон, с которого звонили Ягоде. Не задерживать говорившего и не обрывать линию. Пусть следующий звонок подтвердит, кого аппарат считает хозяином после провала.

Молотов приехал до рассвета. Он принёс чистый лист для проекта решения и спросил, собираюсь ли я обвинить Ягоду в покушении. Я ответил, что пока не знаю, отдавал ли он приказ. Но уже знаю: настоящие сотрудники стреляли его именем, а он не смог их остановить.

— Для следствия этого мало, — заметил Молотов. — Для должности достаточно, — сказал я. — Если приказ его, разберётся прокуратура. Если не его, он потерял ведомство. В обоих случаях оставлять ему удостоверение нельзя.

Молотов сел только после моего жеста. Он предложил сначала заслушать Ягоду на Политбюро, чтобы решение не выглядело личной расправой после ранения Тухачевского. Я согласился, но заседание должно было обсуждать не виновность, а способность наркома управлять НКВД.

Мы составили порядок из трёх пунктов. Первый — охрана поезда и жизнь задержанного. Второй — временная передача архивов и связи под перекрёстный контроль. Третий — вопрос о Ягоде. Фамилии нового наркома в проекте не было.

Ежов всё ещё ждал в соседней комнате. Я не звал его к столу. Слишком понятная вакансия притягивает человека сильнее любого приказа. Прежде чем убрать Ягоду, требовалось сделать так, чтобы его кресло не досталось первому, кто успел сесть.

* * *

К семи утра военный прокурор передал первый протокол с поезда. Лыткин назвал себя сотрудником железнодорожной охраны и отказался отвечать без представителя НКВД. Под письменным распоряжением о смене стояла подпись заместителя начальника управления, исчезнувшего из Москвы.

При Лыткине нашли настоящее удостоверение, запасную фотографию, ключ от служебных вагонов и лист с номерами двух контрольных маршрутов. Третьего маршрута на листе не было. Его вписали карандашом позже, другой рукой, уже после отправления состава.

У Белова из внутреннего кармана достали приказ задержать Тухачевского «для доставки к особому следователю». Фамилии следователя не было. Подпись Ягоды отсутствовала, но номер документа относился к серии внутреннего секретариата наркома.

Я запретил присылать оригиналы в Москву. Их запечатали в вагоне в присутствии военного прокурора, Климова и начальника поезда. Копии отправлялись двумя разными каналами, каждая с отдельной отметкой на полях.

Если один пакет исчезнет или изменится, второй покажет место подмены. После Зотова я больше не собирался складывать доказательства в одну папку и отдавать её учреждению, фамилия которого стояла на подозрительном приказе.

Военный врач сообщил, что Тухачевский может ехать дальше после суток наблюдения. Михаил Николаевич отказался возвращаться в Москву и потребовал продолжить командировку. Просьбы о награждении охраны или публичном сообщении о нападении он не передал.

Вместо этого он потребовал сохранить раненого Лыткина. Формулировка в телеграмме была его: «Мёртвые удостоверения не подписывают». Ворошилов прочёл строку, хмыкнул и впервые за ночь попросил чай.

Я велел ответить: поезд останется на военной ветке до смены локомотива и осмотра сцепок, затем продолжит путь под гарнизонной охраной. Тухачевский сохранял полномочия. Климов получал право отвергать любой приказ, не подтверждённый военным прокурором лично.

К восьми часам управление Ягоды прислало официальный доклад. В нём троих сотрудников объявляли самовольно покинувшими службу, нападение связывали с попыткой иностранной разведки сорвать дальневосточную проверку, а живого Лыткина требовали доставить в Москву.

В докладе не было ни слова о том, кто выдал удостоверения, заверил телеграмму и передал старый допуск. Зато точно указывалась станция, которую я сообщил только военному прокурору. Ложный узел, названный Ягоде, в бумаге даже не упоминался.

Я положил рядом две телеграммы. Прямой подписи наркома по-прежнему не было. Зато его аппарат знал настоящую станцию, ранение и состояние задержанного раньше официального канала. Он либо управлял операцией, либо управлялся людьми, которые использовали его кабинет как вывеску.

Поскрёбышев сообщил, что Ягода уже едет в Кремль. Я спросил, получил ли он разрешение покинуть здание. Разрешения не запрашивали. Нарком, который требовал от страны подчинения каждому пропуску, не выполнил первое распоряжение, адресованное лично ему.

Через несколько минут Ягода появился за дверью приёмной. Поскрёбышев снял у него портфель и впервые попросил оставить служебное оружие у дежурного. Генрих Григорьевич посмотрел на кобуру, потом на закрытую дверь моего кабинета. Вчера он входил с пистолетом почти куда угодно в стране. Сегодня его впервые остановили до порога.

Нарком подчинился не сразу. Но пистолет отдал.

Ягода ждал в приёмной минут десять. Раньше Поскрёбышев открывал ему дверь сразу, даже если в кабинете находился нарком или член Политбюро. Теперь Генрих Григорьевич сидел напротив дежурного и видел свой портфель на чужом столе.

Служебный пистолет лежал рядом с портфелем, затвором к стене. Ягода дважды посмотрел на него, но не потребовал вернуть. Из собственного кабинета он уехал без разрешения, зато в Кремле впервые подчинился правилу, которого ещё вчера для него не существовало.

Я велел впустить его одного. Поскрёбышев остался возле двери с блокнотом, Молотов сел справа от стола, Ворошилов занял место у карты. Ягода остановился перед нами и не спросил разрешения сесть. Предлагать ему стул я тоже не стал.

— Докладывайте, Генрих Григорьевич. Не о происках разведки, а о ваших людях, документах и приказах, — сказал я. Ягода открыл папку, которую принёс секретарь, и сразу заметил, что портфель в кабинет не вернули.

Он сообщил, что Лыткин, Гусев и Белов действительно числились в железнодорожной охране. Командировка была оформлена заместителем начальника управления. Основание оказалось подложным, номер телеграммы взяли из действующего журнала, старый допуск получили неизвестным путём.

— Неизвестным кому? — спросил я. Ягода ответил, что расследование только началось. Я напомнил: один из исполнителей находился в распоряжении военного прокурора, журнал изъят, кладовщик задержан. НКВД требовалось расследовать не неизвестное, а собственное управление.

Нарком перевернул страницу. По его версии, иностранный центр использовал сотрудников, заранее завербованных внутри охраны. Целью было похищение документов и устранение Тухачевского, чтобы вызвать конфликт между армией и органами безопасности.

— Удобный иностранный центр, — сказал я. — Выдал советские удостоверения, заверил приказ советской печатью, открыл советский семафор и первым сообщил вам, куда ранен Тухачевский. Осталось установить, в какой стране находится ваш секретариат.

Ягода не ответил на насмешку. Он попросил передать Лыткина следователям НКВД и разрешить обыск в военной прокуратуре, где могли находиться копии документов. Ворошилов отступил от карты и спросил, собирается ли нарком арестовать прокурора за то, что поезд не отдал раненого.

— Я собираюсь вернуть государственные документы в ведение государства, — произнёс Ягода. Я спросил, когда его ведомство перестало быть частью государства и стало единственным местом, где бумага считается настоящей.

Молотов положил перед наркомом две телеграммы. В первой управлению НКВД сообщили ложную станцию. Во второй, составленной самим НКВД, точно назывались настоящая станция, ранение Тухачевского и состояние Лыткина.

— Кто передал сведения? — спросил Молотов. Ягода назвал районного начальника. Ворошилов напомнил, что начальника к составу не допустили. Тогда Ягода сослался на разговор с дежурным по станции, слышавшим выстрелы и видевшим военного врача.

— Врач вошёл в поезд за закрытыми дверями, — сказал я. — Место ранения знал только он, Климов, Тухачевский и люди в вагонах. Ваш источник находился либо среди нападавших, либо среди тех, кто их ждал.