Одного из них привели ко мне прямо из караульного помещения. Подполковник ещё не знал о решении прокурора и держал ремень в руках: при задержании его заставили снять пряжку и шнурки с ботинок. Дежурный вернул удостоверение, но ремень почему-то оставил у себя. Я велел вернуть всё при мне.

— За что задержали? — спросил я. Он ответил, что ему не объяснили. Трижды спрашивали о разговоре с Тухачевским после учений и дважды предлагали назвать людей, недовольных Ворошиловым. Подполковник не отрицал разговор: он докладывал о радиосвязи при свидетелях. Следователь всё равно записал встречу как отдельную.

Я спросил, готов ли он работать в опытной группе. Подполковник посмотрел на сотрудника прокуратуры, будто вопрос был новой проверкой. Затем сказал, что готов, если прежний разговор не потребуют назвать ошибкой. Я ответил, что именно за этот разговор его и возвращают. Он надел ремень, спрятал шнурки в карман и вышел в коридор застёгивать ботинки.

Никакая резолюция не могла вернуть ему часы в камере и уверенность, что следующий вызов закончится дверью наружу. Но материальный результат лежал передо мной: удостоверение снова находилось у владельца, а фамилия исчезла из списка Ежова. В прежней истории такие маленькие задержания складывались в привычку, после которой большая чистка казалась всего лишь продолжением работы.

Ворошилов позвонил из наркомата и сообщил, что ремонтная машина дошла до части, но водитель потребовал отдельный склад запасных деталей. Я велел дать склад и записать расход по каждой поломке. Маршальское решение уже начиналось не со звезды, а с помещения, в котором должны лежать подшипники и кабель.

Молотов доложил о геологических партиях. На Вилюй предлагали отправить небольшую разведочную группу до зимы, основную подготовить к навигации. По Западной Сибири геологи спорили о площадях и просили поднять старые материалы. Я утвердил подготовку без обещания немедленной находки. Страна получила два направления, которые не требовали ни одного ареста.

Ночью Сафонов принёс первую проверку контрольных копий. У внешнего связного, взятого возле почтового ящика, нашли записку с формулировкой из варианта комиссии. Запятая стояла именно там, где её оставили для метки. Человек, вынесший вчерашний проект, продолжал пользоваться секретарём или его столом.

— Значит, четвёртый канал, — сказал Вышинский. Сафонов ответил, что да, но это не единственное сообщение. Военная контрразведка перехватила ещё одну записку. В ней описывалось секретное приложение к маршальскому решению, которого не было ни в одном из пяти письменных вариантов.

Я попросил прочитать дословно. В записке говорилось, что при Тухачевском создаётся резервная группа из командиров трёх округов, а её состав разрешено менять без согласования с наркомом обороны. Такая формулировка делала его почти самостоятельным центром внутри армии и давала готовое основание обвинить в создании личной организации.

Эти слова существовали. Днём, перед заседанием, я продиктовал их Сафонову по закрытой линии как шестой, заведомо ложный вариант. В кабинете не было стенографистки. Поскрёбышев не видел текста, не записывал его и не передавал телефонисту. Сафонов ничего не записывал: повторил формулировку по памяти и услышал приказ забыть её до проверки.

Пять бумажных вариантов указывали на пять столов. Шестой не лежал ни на одном. Наружу ушла копия приказа, которого я не писал и которого, кроме меня и Сафонова, никто не должен был знать.

Утром 20 ноября записку с шестым вариантом положили рядом с телефоном. До рассвета Сафонов проверил закрытую линию, аппарат в моём кабинете и комнату, из которой отвечал сам. Следов подключения не нашли. Можно было разобрать стены, снять связистов и посадить всех дежурных. Тогда человек, услышавший разговор, первым понял бы, что его ищут.

Через несколько часов в Кремль должны были приехать пять новых маршалов. Перенести церемонию значило показать сети, что украденный текст уже управляет моими решениями. Я велел оставить связь в прежнем порядке, усилить только наружные посты и проверить людей, обслуживающих зал, без замен. Сегодня каждый должен был прийти на своё обычное место.

— Даже тот, кто вынес шестой вариант? — спросил Сафонов. Я ответил, что особенно он. Если поставить возле каждого стула нового охранника, германский посредник не войдёт, зато советский помощник спокойно сожжёт пропуск и исчезнет из маршрута. Мне требовалось увидеть не только дверь, но и человека, который считает её своей.

Поскрёбышев принёс постановление и пять выписок. На основном экземпляре уже стояли подписи председателя ЦИК и главы Совнаркома. Моя подпись находилась внизу, сделанная вчера после заседания. Её проверили дважды, будто рука могла за ночь отказаться от собственных движений.

Я запретил заранее раскладывать выписки по местам. Папку внесут вместе со мной, документы я передам сам. Фотографу разрешили сделать общий снимок только после оглашения. Пластинки, кассеты и штатив осмотрит военная прокуратура. Эти меры выглядели разумно и потому не должны были напугать человека, привыкшего к охране Сталина.

Внутренний голос требовал отменить общий стол после церемонии. Пятерых проще развести по разным комнатам, поговорить с каждым отдельно и сравнить ответы. Так хозяин тела строил отношения: никто не должен был знать, что сказали другому. Я достал папиросу, но не прикурил. Сегодня им предстояло услышать друг друга при мне.

Первым приехал Ворошилов. Он вошёл в зал без шинели, с папкой под рукой, хотя на церемонию бумаг не требовалось. Внутри лежал расчёт ремонта по механизированным частям. Климент Ефремович использовал любой вызов в Кремль, чтобы протащить к столу ещё один склад, ещё одну мастерскую и ещё пять вагонов деталей.

— Фотографию без папки сделаем, — сказал я. — Иначе потом решат, что маршальское звание выдавали вместе с ведомостью подшипников. Ворошилов ответил, что без ведомости звание стоит дешевле фотографии, но папку всё же передал Поскрёбышеву.

Будённый появился следом. Он поправил воротник перед входом и спросил у дежурного, где оставить шашку. На официальную церемонию оружие можно было не брать, но он приехал из наркомата после смотра. Дежурный не решился потребовать сдачи. Я велел оставить шашку в оружейной комнате под расписку, как у любого другого посетителя.

Семён Михайлович не обиделся. Проверил номер жетона, спрятал его во внутренний карман и сказал, что хорошую шашку доверяет только бумаге с печатью. После истории с поддельными приказами такая осторожность прозвучала разумнее многих докладов. Он занял место рядом с Ворошиловым и сразу спросил, почему тот опять режет конные части ради грузовиков.

Егоров вошёл тихо. Он держался как штабной командир даже без карты: сначала посмотрел, кто уже в зале, затем выбрал стул, с которого видел двери и стол. Приказ о собственном звании он не обсуждал. Спросил Поскрёбышева, будут ли сегодня утверждать новые требования к подготовке штабов.

Блюхер приехал с Дальнего Востока усталым. Под глазами лежали мешки, гимнастёрка сидела теснее, чем на последних фотографиях. Он отказался от врача, попросил крепкий чай и доложил, что японская разведка на границе интересуется перемещением частей сильнее, чем нашими новыми званиями.

Тухачевский появился последним, но до назначенного времени. На воротнике ещё не было нового знака. Он поздоровался с остальными, отдельно с Ворошиловым и сел напротив пустого места фотографа. Ни крест на снимке, ни украденный проект ему не показывали. О шестом варианте он тоже не знал.

Когда я вошёл, пятеро поднялись одновременно. Охрана закрыла дверь, но не заперла. За стеной ждали Молотов, Калинин, несколько членов Политбюро и работники секретариата. В зале не было публики, способной превратить решение в митинг. Только люди, подписи и фотографический аппарат на деревянной треноге.

Калинин огласил постановление о присвоении звания Маршала Советского Союза. Фамилии прозвучали в том порядке, в котором лежали в проекте: Ворошилов, Блюхер, Будённый, Егоров, Тухачевский. Никто не аплодировал до конца текста. После последней строки Будённый хлопнул ладонью первым, остальные поддержали.