Ежов принёс второе досье с тем же номером и другой датой входа. Я не стал решать это возле двери, где за каждым новым посетителем могли войти секретарь, охранник или человек, который называл себя только курьером. Велел отнести обе бумаги в библиотеку. Поскрёбышев понёс журнал, Крылов - материалы, снятые с катушки. Сам Ежов шёл рядом со мной без портфеля: его оставили в приёмной по моему распоряжению.

В библиотеке стоял стол для чтения, достаточно широкий, чтобы разложить оба экземпляра, не накрывая один другим. Я попросил Крылова поставить у двери сотрудника военной прокуратуры. Сафонов оставался снаружи и держал под наблюдением служебный вход. Ни одного сообщения с этого момента через приёмную Ежова не передавали.

Я назначил на его секретный стол временного ответственного из комиссии, не работавшего с ним, и дал тому одного человека прокуратуры. Подпись уже лежала у Поскрёбышева. Пока Ежов выбирал, с чего начать разговор, его стол начал работать без него.

— Разрешите пояснить порядок? — спросил он. Я придвинул к нему лист с датой, которую он назвал мне вечером. Затем второй: тот же номер, другой день. Ежов не притронулся к бумаге. Он предложил проверить журнал выдачи, будто мы не сделали этого прежде, чем впустить его ко мне. Крылов назвал страницу. Ежов попросил разрешения посмотреть её сам; я ответил, что он увидит копию при прокуроре, если это понадобится его показаниям.

На полке рядом лежала раскрытая книга о военном управлении. Закладкой служила плотная карточка из прежних бумаг Сталина. На её обороте его карандашом было отмечено: «Следить, кто с кем сходится в армии».

Я уже видел эту фразу несколько месяцев назад и тогда оставил карточку в книге, потому что не знал, сколько ещё таких распоряжений существует. Теперь рядом лежало досье, которому требовались именно связи командиров. Старый хозяин тела оставил своим людям не фамилию для ареста, а привычку собирать фамилии рядом.

— Откуда резолюция? — спросил я. — Моего распоряжения писать от вашего имени не было. Я принял материал о военных, чтобы выявить иностранный канал, — ответил Ежов. — Через ваш секретный стол? — Через тот, которым отвечаю за проверку. Я указал на «Разобраться» под поддельной подписью.

— Вы принесли это мне после того, как другой экземпляр ушёл в кинозал. — Раньше пришлось бы раскрыть источник, — сказал он. По своей версии, Ежов сохранял источник; по моей, время для передачи бумаги.

— Источник видит мой почерк лучше вас? — спросил я. Ежов промолчал. — Подделка грубая, — сказал он наконец. — Её бы установили при первой сверке. — А раньше какой-нибудь усердный человек успел бы «разобраться» с маршалом.

Я поставил перед ним страницу журнала: копию с настоящим номером Ежов показывал мне лично. Дежурный после регистрации проверял бы, кому выполнять резолюцию, а не как я держал карандаш. Ежов работал с кадрами и эту разницу знал.

Его лицо не выдавало человека, которого поймали с иностранной бумагой. Он следил за очередью вопросов. На «когда?» отвечал «поступило». На «кто?» - «проверялось». Слова были правильные, рабочие; за ними не стояло ни одного человека, которого можно вызвать сейчас и спросить.

Я велел Крылову записывать только конкретные действия: кто присвоил номер, кто снял с него копию, кто послал катушку. Ежов потребовал, чтобы записали и его объяснение целиком. Я согласился. Мне не нужен был протокол, где человека заставили произнести удобную фразу вместо своей.

Крылов разложил рядом третью вещь. Из кармана Рыбкина вынули карточку внешнего наблюдения за Ежовым: квартиры, даты посещений, отметки о поездках без служебной машины. За одним адресом стояли инициалы, повторённые латиницей на бумаге городского связного. Ежов наконец посмотрел не на меня, а на карточку. Его правая рука легла на край стола, словно он собирался подтянуть лист и убедиться, насколько подробно расписаны часы.

— Не узнаёте адрес? — спросил я. Он ответил, что известный ему адрес нельзя считать признанием в том, что там происходило. Ответ был аккуратный. Я не обвинял его в том, что происходило за дверью. Мне требовалось понять, почему немецкий связной хранил распорядок его частных встреч и как человек с этим распорядком получил номер секретного стола.

Внутри коротко приказали: «Взять за это. Семью тоже проверить». Для прежнего Сталина карточка была подарком. Частная слабость начальника, настоящая или придуманная, избавляла от необходимости доказывать германский путь.

Человека можно сломать самим страхом огласки, заставить подписать что угодно, а потом объявить его слова признанием. Я вспомнил собственную руку на приказах первых дней после попадания: остановить легче, чем годами учиться не пользоваться тем, что лежит перед тобой.

Я вынул папиросу, но не закурил сразу. Сталин на карточке уже увидел повод взяться за всех, кто встречался с Ежовым. Мне нужны были люди, передававшие бумаги, а не вся его жизнь. Я положил портсигар обратно и попросил Крылова закрыть даты листом чистой бумаги.

Оставили видимым только место встречи с городским связным. Ежов наблюдал за этим движением и впервые спросил прямо, собираюсь ли я пользоваться найденным адресом для публичного обвинения. Я ответил: «Пока он показывает маршрут, а не преступление».

Ежов воспользовался паузой. — После Ягоды ко мне вышел человек. Предложил сведения о круге Тухачевского. Я хотел узнать фамилии и проверить, кто у нас связан с иностранцами. — Вы сообщили об этом прокурору? — Нет. Тогда посредник перестал бы приходить. — А если сведения ложные?

— Тем проще поймать источник на лжи, — ответил Ежов. Поддельную резолюцию он, по его словам, увидел только сегодня. Я попросил Крылова записать именно «сегодня», не заменяя на расплывчатое «при ознакомлении».

— А второй экземпляр? — спросил я. Ежов ответил, что получил его отдельной доставкой. Он не заметил одинакового номера или не успел сопоставить даты, поскольку пришёл сразу ко мне. Крылов молча показал запись на обложке папки: Ежов расписался за досье ещё до сегодняшнего вечера. Он держал его у себя сутки. Достаточно времени, чтобы увидеть расхождение; достаточно и для того, чтобы кто-то из его людей занёс вторую копию в другой день.

Я не стал требовать признания в службе Германии. Ежов с таким признанием выглядел бы просто глупее самого себя. Он собирался использовать немцев против Тухачевского и одновременно иметь возможность в любой момент обвинить источник в провокации. Посредник считал, что держит Ежова карточкой.

Ежов считал, что держит посредника чужим досье. У обоих в руках были чужие бумаги; государственная власть пока оставалась в руках человека, который здесь сидел за столом и слушал их объяснения.

— Вы лишены доступа к секретному столу и связи с его сотрудниками, — сказал я. — С этой минуты. Дежурный номер меняют при вас, людей принимает прокурор. О ваших прежних поручениях будут спрашивать отдельно каждого. Показания по делу дадите здесь. Из Кремля без моего разрешения не выедете.

— Это отстранение до проверки? — спросил Ежов. — Вы прочли распоряжение. Допуск и люди у вас отняты сейчас. О партийных должностях решу после показаний. — Тогда я предупрежу помощника, чтобы он не тревожил стол. — Он уже отведён от документов. Понадобится сообщение - передаст прокурор.

Крылов положил перед Ежовым бумагу об ознакомлении. Тот прочёл до последней строки, подписал и попросил экземпляр себе. Я разрешил. Теперь ему было чем подтвердить, что собственные люди не должны исполнять его распоряжения.

Поскрёбышев при нём вызвал временного ответственного. Из трубки было слышно, как человек повторил новые границы допуска и спросил, что делать с вечерней почтой. Я велел принимать её по описи, не открывая пакеты, предназначенные лично мне. Когда разговор закончился, Ежов посмотрел на телефон. До этой минуты аппарат был его способом появиться в любой канцелярии без пропуска. Теперь он соединял других людей.