* * *

Контрольная плавка на заводе прошла. Сомов прислал акт с левой подписью. Буквы расползались, зато семёрка была с перекладиной. Из двенадцати корпусов два забраковали ещё до обработки. Зорин подписал новый режим и потребовал снять охрану с кабинета. Я отказал.

Тухачевский передал список видевших черновик. Ворошилов приложил собственную записку: список неполный, потому что часть таблиц размножали в секретариате без поимённой выдачи. Под последней строкой он написал: «Порядок меняем. Производство армии на слухах не строят».

Немецкое письмо лежало в сейфе шестой день, когда Ежов пришёл снова.

Поскрёбышев ввёл его после полуночи. Ежов положил на стол школьную тетрадь без надписи и раскрыл на середине.

— Бумагу установили.

— Докладывайте.

— Писчая, с водяным знаком германской фабрики. Её закупало берлинское торгпредство для закрытой переписки по станочным контрактам. Остатки тремя партиями отправили в Москву. Две ушли в Наркомат иностранных дел. Третью получил центральный хозяйственный склад.

— Какой склад?

Ежов назвал номер и адрес.

Он перевернул две страницы.

— Приходную ведомость подшили к делу о закупке металлорежущих станков. По германскому счёту оборудование прошло заводское восстановление. В нашем акте приёмки оно записано новым.

— Для каких предприятий?

— Для четырёх заводов с военными заказами. Один поставляет корпуса передач.

— Завод Сомова?

— В первоначальной разнарядке был указан он. Потом оборудование ушло на два других предприятия.

— Кто изменил разнарядку?

— Дополнительное распоряжение аппарата Совнаркома. Номер есть. Подпись на копии обрезана.

Поскрёбышев перевернул чистый лист.

— Закупку — в отдельную папку. Людей пока не трогать. Слово «вредительство» в поручении не употреблять.

Ежов записал номер распоряжения.

— Ягоде докладывать?

— О бумаге — да. О станках — нет.

— Понял.

Тот же склад снабжал режимный отдел завода книжками временных пропусков.

— Получатели немецкой бумаги.

Ежов перевернул страницу. Фамилий было пять.

— Иностранный отдел НКВД, секретариат Наркомата обороны, аппарат Совнаркома, Комиссия партийного контроля и кремлёвский секретариат.

— Сколько получил кремлёвский?

— Десять пачек. По расходу числятся девять.

— Десятая?

— Выдана по дополнительному требованию. Корешок сохранился, накладной нет.

— Кто подписал требование?

— Подпись неразборчива. Печать хозяйственной экспедиции подлинная.

Ежов подвинул тетрадь. Между страницами лежала калька с подписью. Длинный росчерк, две первые буквы и точка.

— Это всё?

— Нет. Нумерованные бланки, о которых вы спрашивали, печатал тот же складской участок. Серый лист и заводской пропуск вырезаны из соседних книжек. Заказчик указан один.

— Кто?

Ежов открыл последнюю страницу.

В графе получателя стояло: «Экспедиция Кремлёвского секретариата».

Ниже расписался Маслов — сотрудник охраны, державший папку Тухачевского в день, когда в ней появился первый серый лист.

Первый танк сломался ещё до моего приезда на мартовские учения под Москвой.

Его успели стащить с дороги тягачом и загнать за крайний сарай. Сверху набросили брезент, возле гусеницы утоптали снег. Масляная полоса всё равно тянулась через двор до самого шоссе.

Я увидел её из машины.

— Останови.

Шофёр ударил по тормозам. Передняя машина охраны прошла ещё несколько метров и тоже встала. С крыльца штаба к нам уже спускались Ворошилов, Тухачевский и начальник учений. Последний на ходу застёгивал шинель.

Я вышел. Мартовский ветер швырнул в лицо крупу со снега. За домами работали двигатели. По дороге к лесу тянулись чёрные следы гусениц.

— Что там? — спросил я.

Начальник учений посмотрел на Ворошилова.

— Где? — спросил Климент Ефремович.

Я показал тростью на масляную полосу.

Тухачевский повернулся к сараю.

— Танк из первой роты, — сказал начальник учений. — Отказал при выходе из парка. В манёвре не участвует.

— Почему не участвует в счёте?

— Не понял, товарищ Сталин.

— По ведомости сколько гусеничных машин должны выйти?

— Девяносто шесть.

— Эта в девяносто шесть входит?

— Входила.

— Тогда участвует.

Он достал полевую книжку. Карандаш выпал из задубевших пальцев. Начальник учений нагнулся, поднял его и записал стоя.

— Показывайте.

Ворошилов шагнул было к штабу.

— Там карты приготовлены, Коба. Сначала доложим замысел.

— Замысел никуда не уедет. Танк может.

Брезент сняли два красноармейца. Под ним стоял БТ с открытой крышкой моторного отделения. На борту уже успели протереть номер. Под машиной темнела свежая лужа.

Механик-водитель вытянулся рядом. Совсем мальчишка, лицо обветрено до трещин, на рукаве мазут.

— Что сломалось?

Он открыл рот, но начальник парка ответил первым:

— Предварительно сальник, товарищ Сталин. Незначительная течь. Машина будет восстановлена силами экипажа.

— Я его спросил.

Начальник парка отступил на полшага.

Механик провёл языком по разбитой губе.

— Не сальник. В коробке ударило. Потом вал заклинило.

— Когда?

— На второй передаче. Ещё вчера на опробовании гудела.

— Докладывал?

— Докладывал командиру взвода.

— А он?

— Сказал масло сменить.

Командир взвода стоял за машиной. Теперь все посмотрели на него.

— Товарищ Сталин, после смены масла шум уменьшился.

— Настолько, что танк спрятали?

Он промолчал.

Тухачевский снял перчатку и коснулся пальцем масла на броне.

— Коробку вскрыть, — сказал он. — До вскрытия никого от машины не отпускать.

Начальник парка повернулся к механику:

— Слышал? Живо инструмент.

— Сам останетесь, — сказал я.

Тот замер.

— И командир взвода. Смотрите, что именно вы собирались отправить на марш.

В штабе пахло мокрым сукном, махоркой и горячей изоляцией. На длинном столе лежала карта. Красные стрелы уходили через лес, пересекали речку и сходились у железной дороги. Синие флажки обозначали противника. Возле карты стояли два связиста с катушками полевого кабеля.

Тухачевский начал доклад без вступления.

Сводная механизированная колонна должна была выйти тремя маршрутами, развернуться за лесом, перерезать условному противнику дорогу и удержать рубеж до подхода стрелковой части. В счёт входили девяносто шесть гусеничных машин: танки БТ и Т-26 и тягачи с орудиями. Бронеавтомобили, ремонтные машины и грузовики с горючим учитывались отдельно. Управление — по радио с дублированием мотоциклетными посыльными и проводной связью на остановках.

На карте всё получалось.

— Дорога здесь какая? — спросил я, указав на среднюю стрелу.

Начальник штаба наклонился.

— Просёлочная. Промёрзла.

Ворошилов снял фуражку и положил рядом с картой.

— Вчера промёрзла. Сегодня сверху вода. К вечеру там будет каша.

— Тем лучше, — сказал Тухачевский. — Немцы сухую дорогу нам заказывать не станут.

— Немцы тебе и тракторы из грязи вытаскивать не станут.

— Если колонна не пройдёт двадцать километров под Москвой, на границе ей делать нечего.

Ворошилов развернулся к нему всем корпусом.

— Ты сначала связь дай. Потом двадцать километров требуй.

Тухачевский положил ладонь на карту.

— Связь будет проверена в движении. Для этого мы здесь.

— Сколько машин уже убрали из исходного состава? — спросил я.

Начальник учений назвал семь.

— Включая ту, за сараем?

Он перелистал книжку.

— Нет.

— Значит, восемь.

— Так точно.

— Почему убрали семь?

— Три неисправны. Две не получили радиостанций. У одного тягача повреждён радиатор. Ещё один оставлен для эвакуации.

— Вчера сколько было неисправно?

Он снова посмотрел в книжку.