— Руднев знает?

— Его люди уже у ворот.

— Пакет не брать. Проследить маршрут.

— Есть.

Ответ пришёл через час. Пакет доставили Ворошилову. Климент Ефремович вскрыл его при дежурном секретаре, прочитал и приказал вызвать начальника технического управления. Никакой Германии в записке не было. Тухачевский уведомлял наркома о проверке движения декабрьского черновика и просил обеспечить доступ к журналам.

Ворошилов написал на полях: «Доступ дать. Изъятие документов только по моей подписи».

Через полчаса Ворошилов позвонил Поскрёбышеву и попросил принять его без очереди. Я велел впустить.

Он вошёл с пакетом Тухачевского. Остановился у стола и положил пакет только после моего жеста.

— Михаил Николаевич требует поднять декабрьские черновики, — сказал он. — Причину не пишет.

— Дадите доступ?

— Уже дал. При военном прокуроре и моём секретаре.

— Почему при прокуроре?

— Потому что после завода любая пропавшая страница станет новым подвалом. Я не хочу утром узнавать, что мой секретариат обыскали люди Гая.

Я подвинул ему ту же техническую фразу.

Ворошилов прочитал один раз.

— Четыре мастерские.

— Помните?

— Из-за них мы здесь ругались. Он посчитал две дважды.

— Кто видел первый вариант?

— Половина технического управления. Таблицы печатали отдельно, потом сводили. Один лист носили в управление снабжения, другой — в штаб. Полного списка не будет.

— Тухачевский назовёт.

— Назовёт тех, кого помнит. Остальные попадут в дело как скрытые связи.

Ворошилов вернул лист, не переворачивая.

— Откуда фраза?

— Из письма германского офицера.

Он не взялся за стул.

— Кому письмо?

— Человеку на должности заместителя наркома обороны.

— Имя есть?

— Нет.

— А Особый отдел уже выбрал Михаила.

— Вы бы выбрали другого?

Ворошилов провёл ногтем по краю пакета.

— Я бы сначала нашёл его письмо немцу.

— Руднев предлагает наблюдение.

— За кем?

— За теми, кто видел расчёт.

— Значит, за моим аппаратом.

— И за аппаратом Тухачевского.

— Через неделю они принесут вам группу из обоих. Техники спорили, в какие части дать мастерские. Теперь каждый разговор запишут как связь.

— Что предлагаете?

— Дать им журналы. Черновики собрать при прокуроре. Никого не вызывать отдельно. И не позволять Гаю составлять список по памяти своих сотрудников.

— Вы защищаете секретариат?

— Я за него отвечаю.

Он стоял перед столом, держа обе руки на пакете.

— Порядок такой: Тухачевский проверяет движение расчёта. Вы обеспечиваете доступ. Руднев наблюдает со стороны. Любое изъятие — после моего разрешения.

— Есть.

— О Германии в Наркомате не говорить.

— Я умею молчать, товарищ Сталин.

— Поэтому письмо вам показал.

Ворошилов забрал пакет.

— Разрешите идти?

— Идите.

У двери он остановился.

— Что ещё?

— Если Михаил писал немцам, он сегодня совершил глупость.

— Какую?

— Первым делом предупредил меня, что полезет в архив.

— Или знал, что за пакетом проследят.

Ворошилов повернул ручку двери.

— Тогда глупость совершил я. Ответил письменно.

Он вышел.

Тухачевский выполнил приказ точнее, чем я рассчитывал. Ворошилов сам поставил подпись под доступом к архиву. Руднев получил ещё одну фамилию и ещё один кабинет для наблюдения.

* * *

На следующий день Руднев принёс список из девяти человек. Семеро имели доступ к раннему расчёту. Двое появились потому, что ночью пытались выяснить, где хранится немецкий оригинал.

— Откуда они узнали об оригинале? — спросил я.

— Один работает у Гая. Ему сообщили по службе. Второй — секретарь технического управления. Ему никто сообщать не должен был.

— Кто сообщил?

— Пока не установлено.

Руднев положил на стол три одинаковые записки. В каждой стояло другое место хранения письма: сейф Иностранного отдела, военная прокуратура, кремлёвская приёмная.

— Я дал сведения трём сотрудникам. Через два часа секретарь технического управления позвонил в архив и спросил, передавали ли туда материалы военной прокуратуры. Ему достался второй вариант.

— Задержали?

— Нет. Он вышел с работы, встретился с помощником начальника снабжения и вернулся домой.

— Помощник?

— Был на заводе в день исчезновения Сомова. В журнале проходной его фамилии нет.

— Установили по чьим словам?

— Два мастера видели его в конторе. Один узнал фотографию. Второй отказался подписать.

— Почему?

— Его брат работает у Зорина.

— Что сделал помощник после встречи?

— Позвонил в приёмную Гая.

— Содержание?

— Соединение длилось меньше минуты. Разговор не записывали.

— Значит, содержания нет.

— Нет.

Руднев убрал две записки, третью оставил.

— Разрешите продолжить наблюдение. Если вызвать секретаря сейчас, получим объяснение о служебной проверке. Если оставить, он приведёт к человеку, которому понадобилось место хранения письма.

— Тухачевского предупредит?

— Пока к нему не обращался.

— Если обратится?

— Зафиксируем.

— Не задерживать. В кабинетах ничего не искать. Телефоны слушать только по фамилиям из списка.

— Понял.

Он собрал бумаги.

— Лев Сергеевич.

Руднев остановился.

— Доклад Ягоде какой?

— Такой же. Без трёх последних фамилий.

— Почему?

— Вы приказали дать каждому только свою задачу. Эти фамилии получены людьми, которых Генрих Григорьевич в состав не утверждал.

— Вы нарушили состав?

— Взял одного наружника через центральный аппарат, как вы разрешили. Он увидел вторую встречу.

— Я разрешил запросить людей. Не создавать своё отделение.

Руднев расстегнул планшет.

— Представлю объяснение.

— Сегодня. И полный доклад Ягоде отдадите после того, как копия будет у меня.

— Есть.

Он вышел.

Вечером Поскрёбышев провёл Ежова через соседнюю приёмную. В журнале посетителей стояло: «по работе Комиссии партийного контроля». В феврале Николай Иванович уже стал секретарём ЦК и председателем комиссии. НКВД ему не подчинялся. В аппарат Ягоды он входил только с чужого разрешения.

Ежов остановился перед столом. Портфель держал в левой руке.

— Вызывали, товарищ Сталин?

Я показал ему край немецкого письма. Текст прикрыл листом.

— Нужно установить происхождение бумаги. Без содержания.

Он наклонился к водяному знаку.

— Иностранная.

— Это я вижу.

— Такие партии проходят через Наркомвнешторг и центральные хозяйственные склады. Нужен образец.

— Отрежете край?

— Достаточно фотографии знака и волокон. Если разрешите, специалист посмотрит здесь.

— Специалист чей?

— Комиссии партийного контроля. Раньше работал в типографии ЦК.

— Ягода узнает?

Ежов поставил портфель у ноги.

— Если даст запрос по складам, узнает.

— Запроса не будет. Поднимете приход бумаги через партийные типографии и хозяйственный отдел ЦК. НКВД не трогать. О письме не говорить.

— Какой срок?

— Пока не найдёте.

— Разрешите уточнить границу. Если партия ушла в другое ведомство, я только назову получателя?

— Назовёте склад, дату, получателя и кто расписался. Дальше не пойдёте.

— Понял.

— Регистрационный номер на конверте тоже проверьте.

Я положил рядом копию заводского пропуска из предыдущей серии. Ежов не взял её без разрешения.

— Можно?

— Берите копию. Оригинал останется.

Он убрал лист в портфель между двумя чистыми обложками.

— Докладывать лично?

— Лично. Через Поскрёбышева. В письменном виде ничего не присылать.

— Будет исполнено.

Ежов попросил разрешения уйти.

Я остался с немецким письмом и двумя проверками. Руднев искал человека, который понёс содержание. Ежов искал пачку бумаги. Ни один не знал всей задачи другого.