— Ягода знает ваше мнение?

— Я доложил так же.

— И после этого вас поставили вести дело.

— После этого.

Руднев расстегнул планшет, но ничего не достал.

— Кто руководил прежней разработкой по Сомову?

— Формально Мельников. Он не имел права работать по заводу без согласования с Гаем.

— Формально?

— Распоряжение найдено только на использование машины. По подвалу, допросу и передаче инженера бумаг нет.

— А люди есть.

— Люди утверждают, что слышали фамилию Мельникова. Самого Мельникова пока не нашли.

— Он был в отпуске и получал бензин.

— Получал водитель по его талону. Водитель исчез.

— Вы тоже исчезнете, если найдёте только водителя.

Руднев вынул из планшета чистый лист.

— Поэтому прошу разрешить проверку письма отдельно от дела Сомова. Если соединить их сейчас, любой заводской брак станет подтверждением немецкой связи.

— Ягода согласен?

— Он приказал установить связи.

— Я спросил, согласен ли.

Руднев положил лист на край стола.

— Генрих Григорьевич приказа разделить дела не давал.

— Теперь есть. На письме — отдельная опись. Завод, Сомов и подвал в неё не входят. Нарушите — продолжит другой.

— Понял, товарищ Сталин.

— Сколько людей нужно?

— Шесть наружного наблюдения, два по телефонам, один переводчик. Фамилии представлю сегодня.

— Людей Гая брать будете?

— Они знают армейский аппарат.

— Это не ответ.

Руднев закрыл планшет.

— Двух возьму у Гая. Остальных запрошу через центральный аппарат.

— Каждому дадите только свою задачу. Переводчик не увидит опись, наблюдение не услышит немецкую фамилию. Докладывать будете лично мне и Ягоде отдельными экземплярами.

— Экземпляры должны совпадать?

— Факты — да.

Он впервые задержал карандаш над листом.

— Будет исполнено.

Руднев ушёл с копией одной строки. Оригинал Поскрёбышев убрал в сейф рядом с папкой «Номер».

Через два года Тухачевского обвинят в военном заговоре и связях с Германией. Я помнил приговор. Немецкое письмо, лежавшее в моём сейфе в феврале тридцать пятого, в той истории не существовало.

Я нажал кнопку вызова.

— Тухачевского ко мне. Без объяснения причины.

* * *

Он приехал к вечеру. Поскрёбышев доложил о прибытии и через минуту ввёл его в кабинет.

Тухачевский остановился перед столом. На нём лежали заводские ведомости контрольной плавки. Немецкое письмо я оставил в сейфе.

— Как тягачи? — спросил я.

— Контрольные корпуса выдержали стенд. Из старой партии проверили семь. Три дали трещины. Отгрузка остановлена.

— Сомов?

— Работает. Требует вернуть личную книгу и каждый час ругается с охраной.

— Директор?

— Остался на месте. Без права подписи по военному заказу.

Тухачевский положил ведомость на край стола.

— Вы вызывали меня по заводу?

— Нет.

Я развернул к нему лист. На нём была одна фраза из перевода:

«Создание четырёх передвижных ремонтных мастерских при каждом механизированном корпусе позволит сохранить темп наступления после первых потерь».

— Читали такое?

Тухачевский наклонился, не касаясь бумаги.

— Читал.

— Где?

— В своём первом расчёте. В декабре.

— В утверждённом было две.

— Потому что две мастерские посчитали дважды. Одна подчинялась корпусу, вторая числилась в резерве округа. При сведении таблиц их приняли за разные.

— Кто обнаружил?

— Я. В вашем кабинете. Ворошилов был здесь.

— До моего кабинета кто видел четыре?

Тухачевский выпрямился.

— Начальник технического управления, два автора разделов, мой секретарь. Первый экземпляр проходил через секретариат Наркомата. Возможно, видел начальник снабжения.

— Возможно?

— Он получил таблицу по горючему. Мастерские были на соседней странице.

— Копии?

— Четыре. Одну передали Ворошилову, одну вам, две оставались у меня.

— Где сейчас?

— Исправленные подшиты. Черновики должны быть уничтожены по акту.

— Должны быть или уничтожены?

Он посмотрел на фразу ещё раз.

— Я акта не видел.

— Эта строка пришла из Германии.

Тухачевский не изменил положения рук. Только большой палец лёг поверх указательного.

— В каком виде?

— В письме бывшего германского офицера человеку, занимающему должность заместителя наркома обороны.

— Моё имя есть?

— Нет.

— Подпись немца?

— Инициалы.

— Тогда почему я здесь?

— Потому что ошибка ваша.

Он прочитал фразу в третий раз.

— Эта ошибка не могла родиться в Германии. Там не знают нашего внутреннего подчинения ремонтных средств.

— Значит, письмо поддельное?

— Значит, текст взяли из моего черновика. Письмо могло быть и настоящим, если черновик передали немцу.

— Кто мог передать?

— Любой из названных. Включая меня.

Он произнёс это и ждал.

— Вы передавали?

— Нет, товарищ Сталин.

— Контакты с бывшими офицерами рейхсвера после прекращения сотрудничества?

— Личных не поддерживал. Официальные материалы получаю через Разведывательное управление. В январе мне передавали агентурную сводку по германским вооружениям и укреплениям. Она прошла по установленному порядку.

— Кто приносил?

Он назвал двух сотрудников управления.

— Немецкие письма?

— Нет.

— За границу писали?

— По службе — через аппарат. Частных писем немецким военным не писал.

Я убрал лист.

— Что сделаете после выхода?

— Подниму черновики и акт уничтожения.

— Нет.

Тухачевский остановил руку над перчатками.

— Тогда прошу указаний.

— Вернётесь в Наркомат. Никому не скажете о Германии. К утру представите список всех, кто видел первый расчёт. Рядом с каждой фамилией — откуда получил, когда вернул, мог ли снять копию.

— Этот список попадёт в Особый отдел?

— Попадёт ко мне.

— А потом?

— Это решу я.

Он взял перчатки, но не надел.

— Разрешите один вопрос.

— Задавайте.

— В письме есть оценка Ворошилова?

— Почему спрашиваете?

— Если его составляли из моих черновиков, одного технического абзаца мало. Нужен мотив. Самый удобный — недовольство наркомом.

— Есть фраза о том, что руководство Наркомата тормозит переустройство армии.

Тухачевский провёл пальцем по шву перчатки.

— Такую фразу я говорил.

— Кому?

— Вам. Ворошилову. На совещаниях — мягче. Двум командующим мог сказать прямо.

— Фамилии.

Он назвал.

— Ещё?

— Возможно, Шапошникову. Он не поддержал разговор.

— Что ответил?

— Что армия не становится лучше от обсуждения наркома без наркома.

— Правильно ответил.

— Да.

Тухачевский положил перчатки на край стола.

— Если письмо готовили против меня, следить будут за теми, кого я назову.

— Уже следят.

— Особый отдел?

— Вы хотели проверку. Получили.

— Проверку техники.

— Техника вывела нас к подвалу, подвал — к бланкам, бланки — к вашему черновику.

Тухачевский поднял глаза.

— Тогда прошу разрешить собственную проверку внутри Наркомата.

— Без задержаний, обысков и разговоров о письме. Только движение черновика.

— Через Ворошилова?

— С его письменным уведомлением.

— Он закроет доступ к секретариату.

— Тогда принесёте его отказ.

— Письменный.

— Вы уже знаете порядок.

Он забрал перчатки.

— Знаю.

У двери остановился.

— Разрешите ещё один вопрос.

— Задавайте.

— Товарищ Сталин, если найдут мой ответ, прошу показать целиком.

— Сначала пусть найдут.

Поскрёбышев выпустил его в приёмную.

Через несколько минут дежурный доложил: Тухачевский не поехал сразу в Наркомат. Вышел к машине, отдал адъютанту запечатанный пакет и только потом сел.

— Куда пакет? — спросил я.

— Адъютант вызвал машину связи Наркомата обороны.