Разделаться с ним было возможно сейчас. Одного моего слова хватило бы, чтобы его место занял следующий. Я оставил начальника на работе и велел прислать список всех работников, которых увольняли после телефонных указаний за последний месяц. Одна восстановленная смена не показывала, сколько раз тот же способ уже сработал без драки моего сына.

За дверью снова появился Василий. Поскрёбышев вызвал его не по приказу: учительница попросила передать ему время завтрашнего разговора в школе. Василий увидел Белова, когда тот выходил из соседней комнаты, и остановился. Я подошёл к порогу, но оба успели пройти мимо друг друга, не сказав ни слова.

— Его взяли из-за меня? — спросил Василий, когда коридор опустел. Я объяснил: вернули на работу, взяли лишь письменное показание об увольнении. Василий переспросил, вернули ли пропуск. Я сказал, что сегодня выдадут новый. Он кивнул, как будто отмечал выполненную работу, и посмотрел на школьную записку в моей руке.

— К Лёне завтра пойду, — сказал он. — Только если его отец после этого снова попадёт под приказ, пусть Лёня скажет мне, а не дерётся. Я ответил, что приказ по мастерским будет у родителей обоих мальчиков. Василий удивился: его привычным доказательством служило моё слово; я предлагал ему бумагу, которой мог пользоваться другой человек.

Он спросил, можно ли увидеть самого охранника, который стоял возле Светланы. Я запретил. Тот находился под наблюдением, и встреча Василия с ним сорвала бы работу. Сын выслушал и отошёл на шаг. Первое моё решение он принял с усилием; второе услышал как недоверие. В его возрасте разница была почти неразличима.

— Ты всегда знаешь, кому можно доверять, — сказал он. Я ответил, что сегодня уже дважды ошибся в людях, которым доверяли мои службы. Это не утешило его. Он ушёл к Светлане, а в прихожей задержался, чтобы она не увидела руку с йодом. К сестре он возвращался старшим братом, не мальчиком, которого только что отчитали.

Я вернулся к столу и увидел записную книжку директора. На странице были две графы: «звонили» и «проверил». Во второй стояло время ответного звонка и несколько цифр. Мне понадобилась внутренняя схема кремлёвских линий. Не всякий номер в ней был привязан к человеку; часть аппаратов переставляли между комнатами вместе с мебелью и должностями.

Сафонов принёс схему и сразу положил карандаш на одну строку. Номер приёмной Ежова в школе не значился. Номер комендатуры тоже. Директор перезванивал по обычной кремлёвской линии, и телефонистка соединяла его с добавочным, который не печатали в городском справочнике. Проверка была устроена так, чтобы убедить осторожного человека.

Поскрёбышев напомнил, что в тот день я уходил на заседание Политбюро и просил в мой кабинет никого не пускать. Он посмотрел на часы над дверью, будто помнил ещё и время. Директор по-прежнему переписывал показание за соседним столом. Я не взял у него лист, пока он не поставил подпись и не закрыл чернильницу.

Он принёс мне лист вместе с книжкой. На обороте указал всё, что смог вспомнить о двух голосах: первый говорил торопливо и знал имя начальника мастерских; второй после проверочного звонка произнёс всего несколько слов. Их было достаточно, чтобы директор взялся за телефон и добился увольнения. Фамилии первого он так и не написал.

Внизу стояли точное время и добавочный номер, с которого потребовали убрать Белова с работы. Я сверил его со схемой Сафонова. Это был внутренний аппарат моего кабинета. В графе проверки директор отметил минуту, когда я сидел на заседании Политбюро и велел никого к моей трубке не подпускать.

Рядом с номером директор успел записать ответ человека, снявшего трубку: «Товарищ Сталин слушает».

«Товарищ Сталин слушает». Директор записал эту фразу, чтобы потом не забыть, почему поверил звонку. Я провёл ногтем по вдавленным буквам на странице. Человек мог войти в мой кабинет, поднять трубку и представиться мной; ещё раньше кто-то должен был убедить директора проверить указание именно по этому номеру.

— Список тех, кто был на этаже во время заседания, — сказал я Поскрёбышеву. — Отдельно телефонисток, дежурного и людей, входивших по хозяйственным пропускам. Кабинет пока не закрывать. Если там есть второй аппарат, хочу увидеть его работающим.

Поскрёбышев сверил часы директора с журналом заседания. Разница составляла две минуты. На заседании я сидел рядом с Ворошиловым и спорил о сроках армейского ремонта. Вставал только один раз, чтобы подойти к карте. Молотов и ещё четверо подтвердили бы это без протокола. Меня не было в кабинете.

Сафонов принёс схему телефонной проводки. Номер оканчивался на шестьдесят четыре, линия входила в мою комнату через стол секретаря. На той же линии стояла переговорная трубка в маленькой комнате за стеллажом. Ею пользовались, когда проверяли связь; в описи имущества трубка числилась снятой весной.

Мы прошли туда втроём. Дверь открывалась обычным ключом из набора хозяйственного дежурного. На столике лежали пыльная отвертка, два мотка шнура и аппарат, по которому можно было принять вызов, не поднимая трубку с моего стола. Пыль вокруг аппарата была сдвинута недавно. Остальная комната простояла закрытой месяцами.

— Кто подписал снятие? — спросил я. Сафонов назвал начальника связи Пахомова. Монтажник доложил о демонтаже, Пахомов принял бумагу, кладовщик закрыл ведомость. Аппарат остался на месте. Три человека выполнили по одной записи, и ни один не отвечал за линию, которая позволяла говорить от моего имени.

Пахомова привели без конвоя. Он честно сказал, что весной проверял только бумагу: техника отвлекли на другую работу, а комнату сочли пустой. После первой новости о поддельном приказе он собирался снять аппарат, но не успел. Не спросил разрешения, потому что подозревал: запретят и поставят возле него охранника.

Книгу ключей вёл младший дежурный Лапин. В нужный день он выдавал набор «для устранения шума на линии». Расписался мастер, присланный из комиссии Ежова, но выдал ключи сам Лапин, не выяснив, зачем тому проход за стеллаж. Дежурный показал подпись с плохо выведенной буквой. Это был Мельников.

Мельников уже находился под наблюдением. Последний раз его видели с портфелем на Большой Дмитровке; человек с перевязанным пальцем увёз один список, а сам он исчез после встречи. Я не позволил переписывать его фамилию в графу «организатор». Пока у нас был человек, которому выдали ключ, и несколько начальников, каждый из которых разрешил не смотреть на дверь.

Вышинский приехал к концу осмотра. Он предложил сразу взять Лапина, Пахомова и двух монтажников. От троих можно было получить час звонка, от четвёртого — фамилию человека за аппаратом. Я попросил показать, какие из этих сведений нельзя установить без камеры. Вышинский оглядел журнал на столе и убрал блокнот.

— Если обыскать комнату и выйти, они предупредят своих, — сказал он. Я ответил, что прокуратура останется у аппарата, охрана проверит выходы, а люди сохранят право говорить то, что видели. Слишком много смертей уже началось с желания ускорить разговор. Горин не прожил и суток после «личного указания».

На стол принесли первое сообщение из Воронежа. Областной начальник отменил распоряжение по восьми фамилиям, но троих уже увезли в районные камеры. Начальники районов ждали письменной отмены: арестовали они по телефону и теперь боялись выпускать по телефону. Двое пытались получить распоряжение непосредственно от моего секретаря.

— Выпустить живых сейчас, — сказал я Вышинскому. — Прокурор поедет с письменным удостоверением и заберёт книги учёта. Пусть составят акт, кому и когда открыли дверь. Если есть другое законное основание держать человека, принесут его вам, не областному НКВД.

Вышинский предупредил, что начальник управления потребует моей подписи под каждым освобождением. Я взял бланк и написал приказ об остановке всей операции по списку. Подписал при нём, назвал семь действительных фамилий и контрольную восьмую, которой не существовало. Копию отправили через военную прокуратуру и по отдельной линии связи.