— Семья не имела доступа к учреждению, — сказал начальник мастерских. — Белов приходил чинить котёл по наряду. Если б я оставил его, директор написал бы, что исполняю работу вопреки вашему распоряжению. Он не пытался приписать мне приказ задним числом. Хуже: показал, какой приказ готов был исполнить без подтверждения.

Я велел ему отменить увольнение тем же числом, восстановить заработок за пропущенную смену и отправить Белова на прежнюю работу. Начальник потянулся за ручкой, но я добавил, что в новом приказе не будет «по указанию товарища Сталина». Основание одно: предыдущий приказ издан без служебного повода.

— Где сам Белов? — спросил я. Рабочий ждал в коридоре прокуратуры, потому что его привезли оттуда раньше, чем начальника. Он отказался проходить в Кремль без повестки и сказал, что прежде разговора со Сталиным хочет узнать, где находится сын. Я приказал сообщить, что Лёня у матери и никого из семьи не задерживали.

Белова ввели через несколько минут. На куртке остался мел от котельной, хотя вчера его туда уже не пускали. В руках он держал сложенный пропуск и записку жены с адресом родственницы: на случай, если после разговора его не отпустят домой. Эту записку он не прятал. Положил рядом с пропуском, чтобы руки были видны.

Я показал ему отменённый приказ. Белов прочитал до подписи, потом ещё раз проверил число. Спросил, выдадут ли пропуск сегодня. Начальник мастерских ответил утвердительно и был готов сообщить время. Белов перебил: он спрашивал меня, не изменится ли решение, если завтра его сын снова поссорится с Василием.

— Работа вашего отца не зависит от драки двух мальчиков, — сказал я, и сам услышал ошибку. Белов поднял голову: «Я отец». Я извинился и повторил правильно: его работа не зависит от ссор Лёни. Человек, которого я только что вернул в штат одной подписью, впервые поправил меня вслух.

Он не поблагодарил. Спросил о лице сына: губа болела, мальчик прятался от школьных товарищей и не хотел рассказывать, что говорил перед дракой. Я ответил, что Василий признаёт удар и получит школьное взыскание. Историю о Светлане проверяют отдельно. Сын Белова не обязан оправдывать увольнение отца или служить свидетелем против него.

— Теперь школа, — сказал я. — Два ученика подрались. Что полагается каждому? Директор начал с того, что для Василия случай исключительный: он сын руководителя государства и опасность для него могли оценить неверно. Я попросил открыть школьный журнал взысканий за последние полгода, без фамилии Василия в первой строке.

После обычных драк виновным назначали разговор при учителе и письменное объяснение. За повторный удар — отстранение от кружка или выговор родителям. Василий ударил один раз. Директор заметил, что Лёня произнёс недопустимые слова об охране Светланы. Я велел вписать эти слова полностью, а не прятать под словом «недопустимые».

Учительница, присутствовавшая при проверке журнала, сказала, что охранник действительно появился на лестнице в день драки. На нём был пропуск, который она видела издали. Он не входил в класс, но спрашивал, кто ведёт задания Светланы и кто может попросить девочку задержаться после занятий. Директор приказал учителям об этом не говорить.

В комнате стало тихо. Директор подтвердил: сотрудник предъявил распоряжение с печатью комендатуры. Это была та же бумага, которую мы уже изъяли. Он умолчал о человеке возле ребёнка, потому что боялся сообщить мне о нарушении порядка, совершённом, как ему казалось, по моему же приказу.

— Белов откуда знал? — спросил я. Учительница ответила, что Лёня видел разговор на лестнице. Его отец чинил школьный котёл, поэтому мальчик ждал возле служебной двери и слышал, как охранник расспрашивал о Светлане. Значит, перед дракой он пересказал не выдумку. Он сказал о реальном человеке, которого в школу впустили взрослые.

Я смотрел на запись о драке и вспоминал, как Василий уверял сестру не слушать Белова. За неё он ударил мальчика, который пытался сказать правду, хотя выбрал для этого дурные слова. Директор хотел стереть обе части случившегося одним рукопожатием. После увольнения отца рукопожатие уже ничего не решало.

Я приказал директору восстановить обычный порядок взыскания. Василий пишет объяснение и извиняется за удар. Лёня рассказывает учителю, что видел, без наказания за сообщение об охране; за обидные слова отвечает так же, как отвечал бы любой другой ученик. Учитель труда присутствует, директор не произносит при детях моего имени.

Для директора это был конец школьного дела. Для меня — начало другого. Я передвинул к нему чистый лист и попросил написать, кто потребовал убрать отца Лёни с работы. Не пересказ разговоров в коридоре, не объяснение о заботе о детях. Имя или номер звонившего, время, какие слова были сказаны и кому он передал просьбу.

— Мне не назвали фамилии, товарищ Сталин, — сказал директор. Он сжал шляпу сильнее, оставив вмятину. Я ответил, что фамилии никто от него не требует. Пусть напишет то, что слышал и записал тогда. Если звонок вышел из моего кабинета, это ещё не делает слова моими. Особенно теперь.

Директор попросил позвонить в школу за журналом. Я сказал, что журнал уже доставлен и опечатан. Учительница передала ему записную книжку, из которой он сам переписал номера на бумагу при приёме звонка. Он сразу узнал обложку. Открыл на нужной странице, но читать при нас отказался: сначала должен был понять, кто видел эту запись.

Вышинский ответил, что книжку доставили в присутствии учительницы и школьного сторожа. Директор заметил, что когда он утром показывал её дежурному, возле стола уже стоял незнакомый человек в штатском. Этот человек спросил только, записан ли номер полностью. Потом ушёл, не представившись. Директор больше не был уверен, что его запись сохранилась без изменений.

Я велел ему переписать номер собственной рукой и указать, что утром книжку видели ещё двое. Директор спросил, можно ли вместо этого дать устные показания. Вышинский посмотрел на меня: отказаться от бумаги после слов о свидетеле значило подарить ему удобный путь назад. Я сказал, что устно он уже всё рассказал. Теперь пусть подпишет.

Он писал долго. Разделил слова звонившего на две части. Сначала прозвучало распоряжение не поднимать шума из-за драки и не допускать отца Белова в школьное здание. Затем последовал отдельный звонок, через одиннадцать минут: отец ученика не должен больше обслуживать объекты, где бывает семья Сталина. Во втором случае голос был другим.

— Почему не сказали об этом сразу? — спросил Вышинский. Директор ответил, что после первого звонка человек назвал внутренний добавочный и предложил перезвонить для проверки. Ему ответили из Кремля и соединили с кабинетом; он услышал: «Всё верно, исполняйте». Второй голос говорил меньше и не представлялся.

Директор счёл повторный звонок подтверждением. Начальник мастерских услышал только слова директора, переданные через секретаря, и издал приказ. Между дракой и увольнением не было подписанного решения. У каждого лежал на столе свой кусочек цепи; целой её видел лишь человек, которому удалось позвонить дважды.

Я велел Вышинскому поставить независимых сотрудников у обоих телефонов школы и мастерских, взять справки у телефонисток, но не произносить слов «поддельное указание». Виновный знал о проверке комиссии Ежова; если он ещё пользовался моим кабинетом как прикрытием, ему требовалось несколько часов уверенности, что звонки считают пустяком.

Ежов прислал записку: Мельников не возвращался домой со времени ночной встречи, Прокофьев задержан, служащий стола пропусков признал передачу списка через уборщика. Ежов просил права установить, с кем созванивался директор школы. На полях стояла его аккуратная приписка: «в интересах скорейшего завершения».

Я отложил записку. Прокофьев мог подписать десяток объяснений, Мельников — исчезнуть с портфелем, но предложение Ежова не менялось: отдать ему расследование, чтобы он сам назначил круг виновных. Я вернул лист с распоряжением: сведения о телефонах собирают прокуратура и Сафонов, комиссия проверяет только происхождение бумаги.