Василий попросил её уйти. Светлана подняла тетрадь и спросила меня, можно ли взять линейку из кабинета. Я показал, где она лежит, и проводил её взглядом до двери. Она не собиралась оставаться свидетелем, однако дверь притворила медленно: хотела знать, будет ли брату больно.

— Расскажи, как ударил, — сказал я. Василий поднял брови: он явно ждал вопроса, за что ударил. Вместо ответа он показал кулак и заметил, что начал не первым. Другой мальчик толкнул его плечом в коридоре, а после неудачно пошутил про его сестру.

Я попросил повторить шутку дословно. Василий передвинул книгу на край стола, как будто освобождал место для неприятного разговора. Мальчика звали Лёня Белов. Он сказал, что при Светлане теперь будет стоять особый охранник и ей можно не делать уроков. Василий ответил, что это неправда. Белов назвал его вруном.

— За «вруна» и ударил? — спросил я. Василий посмотрел мимо меня. Потом произнёс, что Белов добавил про моего секретаря: будто директор получил от него приказ пропускать к Светлане любого, кого назовут по телефону. Василий не поверил. Но Лёня сказал это в присутствии других и повторил, когда его попросили замолчать.

Он ударил один раз, у лестницы. Белов упал, рассёк губу о собственный зуб и попытался подняться. Василий схватил его за ворот, чтобы не ушёл, пока не возьмёт слова обратно. Учитель труда разнял их до второго удара. Этот порядок Василий запомнил подробно. Он знал, что повторный удар обойдётся ему дороже первого.

— Почему мне сразу не сказал? — Василий показал забинтованные костяшки: домой пришёл, руку заметили, в школе обещали решить сами. Он решил, что директор позвонит мне и без его рассказа. Если бы дело касалось только драки, отец узнал бы о ней от чужого взрослого. В этом он вырос уверенным.

Я спросил, говорил ли он директору об охраннике. Василий сказал, что говорил. Директор велел больше не повторять слухи о школе, пока взрослые разбираются. Через час он вызвал обоих мальчиков и попросил пожать друг другу руки. Лёня отказался; учитель провёл Василия другой лестницей, чтобы они не встретились у выхода.

— Мне сказали, что его отец потерял работу, — сказал Василий. — Это вы сделали? Он впервые посмотрел прямо на меня. Я ответил, что узнал об увольнении несколько часов назад. Василий не отвёл взгляда. Он хотел понять, не защищаю ли я его после драки, притворяясь, будто ничего не знаю.

Потом он добавил: когда Лёня упал, двое других сразу отошли к стене. Учитель труда не тронул Василия за руку, хотя обычно разнимал ребят без церемоний. Директор говорил с ним в кабинете стоя. Василий перечислял это без удовольствия. Он заметил, как страх работает, ещё до того, как научился им пользоваться.

— Папа, скажи, что будет, — попросил он. — Если я виноват, накажи меня. Если они выдумали про Свету, скажи им не лезть к ней. Только не заставляй меня опять стоять и ждать, пока ты решишь. Под конец он заговорил быстро, боясь, что я перебью и начну объяснять порядок.

Я велел ему сесть. Он сел на стул Светланы, слишком низкий для него, и сразу придвинул ноги под сиденье. После моей смерти в другой истории это был бы один из людей, которым при жизни не дали научиться быть обыкновенными. Вокруг фамилии Сталин ему построили коридор: на одном конце поблажка, на другом кара.

Историю Василия легко превращают в перечень его будущих пороков. Проще перечислить пьянство, скандалы, должности, чем представить четырнадцатилетнего мальчика, который ударил одноклассника и теперь пытается угадать, потеряет ли чужой отец работу из-за его кулака. Будущий человек ещё не был написан. Я мог испортить его раньше срока одним удобным приказом.

Я сказал Василию, что расплачиваться будет он, а не отец Белова. Придётся прийти в школу, написать объяснение без оправдания фамилией и выполнить то взыскание, которое назначают за такую драку другим. Решение учителя я проверю только на одно: чтобы оно было одинаковым для обоих. Увольнение взрослого к этому не относится.

— Значит, я должен извиниться? — спросил Василий. Я ответил: за удар да, за слова о чужом охраннике нет. Пусть скажет, что именно слышал; если Белову сообщил это кто-то из взрослых, мне нужен этот взрослый. Извинение не лишает права сказать правду. Василий помолчал и спросил, обязан ли Белов извиняться перед Светой.

— А отец его? — Василий кивнул на папку у меня в руке. — Он меня не бил и про Свету ничего не говорил. Почему я должен просить у него прощения? Вопрос оказался точнее, чем он рассчитывал. Я сказал, что просить не обязан. Но человек потерял заработок после нашей ссоры, и я верну ему работу.

Василий посмотрел на дверь. — При всех? — спросил он. Я ответил, что восстановление оформят там, где выпустили приказ, а школу уведомят письменно. Он понял это сразу. Для него «при всех» означало, что каждый в коридоре узнает: отец не прикрыл сына, и это будут пересказывать не один день.

— Ты хочешь, чтобы я тебя защитил, — сказал я. Василий нахмурился и ответил, что умеет постоять за себя. Я согласился. Защитить его от мальчика с разбитой губой было бы нетрудно. Он ждал, что я защищу его от унижения, которое уже придумали взрослые, и не понимал, почему я этого не делаю.

— Ты мог бы просто велеть им молчать, — произнёс он. — Они всё равно делают, что ты скажешь. Директор испугался меня, а ты говоришь, будто можно послать ему обычную записку. Он выбирал слова осторожно: спорить со мной вслух ему разрешалось дома, и только когда я не молчал слишком долго.

Я спросил, что случилось бы, если бы велел молчать. Василий ответил сразу: Лёня перестал бы рассказывать про Свету; директор уволил бы учителя, который пустил слух; ребята нашли бы новую тему. Он описывал это не как угрозу, а как порядок, который много раз видел. Слово «обычную» он произнёс с насмешкой, обращённой не ко мне, а к пустой записке.

Именно так чужая власть входила в него. Никто не говорил Василию: используй моё имя для мести. Достаточно было каждый день видеть, как люди заранее отступают перед этим именем. Внутри поднялся другой, тяжёлый и очень ясный ответ: пусть отступают. Это сын хозяина. Если его фамилия не сильнее их правил, чья тогда сильнее?

Я открыл портсигар и вынул папиросу. Спичка сломалась с первого раза. Василий наблюдал, как я чиркнул второй, и не предложил помочь. Я услышал почти готовое распоряжение: оставить мальчика без наказания, вернуть рабочего тайно, а директору напомнить, кому обязан своей должностью. Оно избавляло семью от разговора на улице.

— Не получишь, — сказал я вслух. Василий застыл. Я смотрел не на него, но в комнате он был единственным человеком, к кому могла относиться эта фраза. Пришлось положить спичку и уточнить: «Я говорю не тебе». Он подождал продолжения. Продолжение не предназначалось для сына, и произнести его я не мог.

Василий кашлянул от дыма и открыл форточку точно так же, как делала Светлана. Потом спросил, можно ли идти. Я разрешил. Он не хлопнул дверью и не убежал; аккуратно положил на место книгу сестры. Этот порядок движений говорил мне достаточно: он не простил и не решил, что когда-нибудь простит.

* * *

Начальник мастерских явился с приказом, подписанным им самим. Слесарь Белов числился там одиннадцать лет, ремонтировал школьные котлы и последние три месяца работал на городской линии. В приказе стояла формулировка «за утрату доверия при обслуживании ответственных объектов». Никакой служебной проверки не проводили.

— Какие объекты ему доверяли? — спросил я. Начальник посмотрел в лист: котельная, два склада, школа. Я попросил показать запись о повреждении или пропаже. Записи не было. Формулировку он выбрал, потому что обычного основания для увольнения не нашёл, а человека требовалось отстранить до конца дня.

Он назвал директора школы. Директор, вызванный отдельно, назвал звонок из Кремля. Я попросил повторить точные слова, которые тот услышал. Директор сказал, что сначала позвонил мужчина из приёмной и велел не выносить драку из стен школы. Затем сообщил, что на предприятии отца мальчика требуется «устранить доступ семьи к учреждению».