Это они поняли лучше всех бумаг. Каганович снова взял вилку. Ему требовалась не свобода ведомств, а управляемость. Ворошилову — армия, которую не разбирают по ночам. Молотову — порядок, переживающий настроение одного человека. Каждый получил часть и оставил мне последнее слово.

После мяса принесли чай и варенье. Ворошилов попросил ещё картофеля, но блюдо уже унесли. Он хотел позвать работника, потом махнул рукой и намазал хлеб горчицей. Каганович сказал, что это не ужин, а наказание за армейскую расточительность.

Ворошилов заметил, что солдат ел бы и так. Каганович ответил, что солдат умнее: он бы картофель взял раньше.

На несколько минут они заговорили о домах. У Кагановича сын снова разобрал велосипед и не мог собрать цепь. Ворошилов предложил прислать армейского механика. Молотов заметил, что после этого велосипед попадёт в план оборонных поставок и вернётся к лету.

Я слушал и почти видел обычных людей, которые устали, проголодались и знали слабости друг друга. Потом звонил красный аппарат, один из них снимал трубку, и за несколько фраз менялась судьба управления или завода. Быт не отменял власть. Он только показывал, какими человеческими руками она пользовалась.

Поскрёбышев вошёл без вызова. Наблюдение у Лубянки заметило машину, дважды прошедшую мимо служебного входа. Возле военной прокуратуры появился Ковалёв. Он не пытался войти. Передал дежурному конверт и ушёл к трамваю.

Ворошилов спросил, взяли ли Ковалёва. Поскрёбышев ответил, что его ведут, конверт уже у прокурора. Внутри оказались три карточки и записка без подписи.

Я велел Ковалёва не задерживать до следующей встречи. Пусть считает, что конверт приняли. Поскрёбышев передал приказ и вернулся с копией записки. В ней предлагали остальные карточки в обмен на безопасность и должность в новом аппарате.

Молотов спросил, кому адресована записка. Имени не было. Сверху стояло: «Тому, кто примет управление».

Ежова за столом не было, но все трое подумали о нём. Каганович предложил взять Ковалёва сейчас: человек с картотекой мог исчезнуть. Ворошилов возразил, что тогда не появится покупатель. Молотов спросил меня, сколько ещё имён находится в ящиках.

— Достаточно, чтобы каждый претендент захотел получить их один, — ответил я и убрал копию записки под лежавшую возле телефона газету.

Мы вернулись к чаю. Шутки закончились, но ужин не оборвался. Это было важнее поспешного ареста. Человек, передавший Ковалёву новый пароль, мог находиться не в НКВД. Он мог сидеть за этим столом и ждать, какое решение я приму после записки.

Я не стал менять порядок. Ковалёва повели до следующего адреса. Возле Лубянки машину не останавливали. Каждому из гостей Поскрёбышев передал время завтрашнего заседания и разные номера залов. Утром мы увидим, какой номер первым появится в чужом блокноте.

Молотов уехал первым. Перед выходом он спросил, действительно ли Ягода уже не вернётся. Я ответил, что постановление будет опубликовано после назначения временного руководства. Генрих Григорьевич останется под охраной до решения следствия.

— Тогда завтра все станут доказывать, что никогда ему не служили, — сказал Молотов. Я ответил, что именно для этого и нужны архивы.

Каганович задержался у вешалки и ещё раз потребовал не дробить транспортную связь ниже республики. Ворошилов попросил копию приказа о возвращении Тухачевского. Я подтвердил оба решения. Они ушли вместе, споря, чья машина первой перекрыла подъезд.

Когда ворота закрылись, Поскрёбышев принёс из кабинета окончательную схему раздела НКВД. Это была копия с тремя приложениями. Я оставлял её на Ближней до утра, в Кремле такого полного экземпляра не было.

На полях второго приложения стояла короткая помета: «Военную почту оставить под общей проверкой комиссии». Почерк был мелким, буквы наклонены вправо. Так Ежов исправлял проекты перед докладом.

Я спросил, когда Ежов мог видеть приложение. Поскрёбышев ответил, что Николай Иванович получил только первую схему, без приложений, и на Ближнюю не приезжал.

Второе приложение мы изменили уже за ужином. Формулировку про общую проверку произнёс Молотов, Ворошилов её отверг, Каганович предложил компромисс. Кроме нас четверых, в комнате находился только Поскрёбышев.

Чернила на помете ещё блестели. Ежова на Ближнюю не приглашали. Значит, за моим столом уже сидел его человек.

Чернила на помете ещё блестели. Ежова на Ближнюю не приглашали. Значит, за моим столом уже сидел его человек. Или тот, кто хотел, чтобы я первым подумал именно на Ежова.

Я не стал поднимать глаз. Молотов листал свою папку, Ворошилов тёр большим пальцем край стакана, Каганович ждал следующего пункта, Поскрёбышев стоял у двери. Пятеро людей, кроме меня, слышали формулировку о военной почте. Один вынес её из комнаты.

Арестовать всех. Развести по разным подвалам. К утру каждый назовёт нужную фамилию.

Мысль пришла готовой, без злости и без сомнения. Не моя мысль. Так в этой голове решались задачи раньше: если неизвестно, кто виноват, виноватыми назначаются все, а следствие потом подбирает порядок фамилий.

Я достал папиросу. Поскрёбышев сразу подал спичку, хотя обычно я прикуривал сам. Огонёк дрогнул у самого лица. Я затянулся и дал чужой команде пройти мимо, не превращая её в приказ.

— Заседание окончено, — сказал я. — Материалы остаются здесь. Александр Николаевич, никого не задерживайте. Через десять минут зайдёте ко мне один.

Молотов поднял голову. Он понял, что найдено что-то важнее схемы, но вопроса не задал. Ворошилов посмотрел на Поскрёбышева, потом на меня. Каганович закрыл папку ладонью, будто проверял, не осталось ли на столе лишнего листа.

Они ушли по одному. Я следил не за лицами, а за руками. Никто не торопился убрать записку, перепрятать бумагу или задержаться у телефона. Это ничего не доказывало. Человек, вынесший фразу, мог считать свою работу уже сделанной.

Поскрёбышев вернулся без блокнота. Я положил перед ним второй лист приложения и показал помету. Он прочёл дважды. Лицо осталось неподвижным, но левая рука легла на край стола и больше не двигалась.

— Почерк Николая Ивановича? — спросил я, придвинув лист ближе к лампе.

— Похож. Буква «п» у него обычно уже. Здесь шире, — ответил Поскрёбышев и ещё раз сравнил помету с подписью Ежова на первой схеме.

— Это можно подделать? — Я повернул лист так, чтобы свет лёг поперёк строки.

— Можно подделать любую букву. Нельзя подделать то, откуда человек взял саму фразу. О военной почте говорили только за этим столом.

Я кивнул. Именно поэтому доносчик и оставил почерк Ежова. Он не просто передал содержание разговора. Он пометил добычу именем человека, который должен был получить выгоду после падения Ягоды.

— Кто касался приложений после ужина? — спросил я, когда он закончил сравнивать строки.

— Я собрал их со стола, пересчитал и отнёс в малый сейф. Утром секретарь комиссии получил первую схему. Приложений ему не выдавали.

— Ключ от малого сейфа у кого? — Я закрыл приложение чистым листом.

— Один у меня. Второй запечатан у дежурного комендатуры. Печать цела, книгу выдачи я проверил перед тем, как вернуться сюда.

— Значит, лист не выносили. К нему подходили здесь, а потом вынесли только содержание одной строки.

Поскрёбышев медленно кивнул. Подозрение легло уже не на пять человек, а на весь порядок дачной работы: охрану, телефонистов, официантов, водителей, уборщиков, фельдъегерей. Система охраняла Сталина и одновременно давала десяткам людей возможность слышать, что он говорит.

— Не меняйте караул, — приказал я. — Не снимайте телефонистов. Не проверяйте прислугу. До утра никто не должен понять, что помету нашли.

— А Ежов? — Поскрёбышев впервые назвал фамилию человека, чей почерк лежал перед нами.

— Получит то, что ему положено. И ещё кое-что, чего он не просил: возможность выдать своего связного действием.