Если у Ягоды сохранилась связь с людьми на линии, они узнают, что мы назвали ему ложное место. Если связи не было, его доклад придёт к указанному узлу и подтвердит хотя бы утрату управления. После выстрелов спор о бумаге уже стал слишком дешёвым.

Ворошилов вошёл без кителя, в гимнастёрке, застёгнутой не на ту пуговицу. Он прочёл телеграмму стоя, потребовал фамилии убитых и спросил о ранении Тухачевского. Слово «ранен» без указания места попадания позволяло предположить всё, кроме спокойного ожидания.

— Медицинского сообщения нет, — сказал я. — В поезд войдёт только военный врач, которого назовёт прокурор. Климент Ефремович, поднимите окружной штаб. Ни один приказ по этому составу больше не проходит через железнодорожную охрану.

Ворошилов попросил разрешения остановить движение на участке. Я согласился закрыть два перегона, но запретил объявлять причину гражданским службам. Состав вели на военную ветку. Пассажирские поезда задерживали под предлогом проверки стрелок.

— Если Михаил Николаевич тяжело ранен, его надо везти в госпиталь, — сказал Ворошилов. Я ответил, что госпиталь выберет окружной врач, а охрану даст гарнизон. Первый человек с требованием перевести пациента по распоряжению НКВД будет задержан.

Климент Ефремович посмотрел на подпись коменданта и спросил, почему тот оказался на перроне раньше местного начальника Особого отдела. Я напомнил приказ о проверке моста. Комендант ждал поезд у стрелок и услышал стрельбу раньше, чем дежурный успел его отозвать.

Случайностью это не было. Я отправил военный пост проверять выдуманный ремонт и тем самым поставил вооружённых людей возле настоящей атаки. Но я не знал, какая станция станет последней, и не мог знать, успеет ли комендант пройти сто метров до первого убитого.

Ворошилов снял трубку прямого телефона Наркомата обороны. Он говорил коротко: назвать врача, поднять караул, перекрыть аэродром, приготовить санитарный вагон, но не отправлять его без команды. Каждое распоряжение повторял дежурному дважды.

Я тем временем вызвал Молотова. Председатель Совнаркома выслушал семь строк, спросил, подтверждено ли ранение, и сразу перешёл к вопросу о полномочиях. Сотрудники НКВД имели настоящие удостоверения, поэтому простого уголовного дела уже не получалось.

— Генрих скажет, что его люди выполняли чужой приказ, — произнёс Молотов. — Или что документы украдены. Я ответил: если у наркома крадут людей вместе с документами и он узнаёт об этом последним, разговор всё равно будет о наркоме.

Молотов предложил собрать утром узкое Политбюро. До заседания он просил не отдавать письменный приказ об отстранении Ягоды, потому что нарком мог начать уничтожать следы. Я согласился оставить ему несколько часов власти, но только той, которую мы видели.

Управление связи НКВД не отключали. Наоборот, Поскрёбышев передал туда ложный номер станции и потребовал немедленного доклада. Военная прокуратура получила приказ записывать все звонки с линии, а комендант — задерживать курьеров, пытавшихся войти в поезд.

Я не собирался брать Ягоду за руку над горящей папкой. Мне требовалось другое: чтобы он сам показал, какие каналы считает своими, кого станет спасать первым и какую часть случившегося знает раньше официального сообщения.

Ежов вошёл после разрешения и положил на стол перечень сотрудников, задержанных в московском управлении железнодорожной охраны. Дежурный, кладовщик и начальник смены находились у военного прокурора. Заместитель начальника управления утром отбыл в командировку, маршрут которой никто не оформлял.

— Его ищут на северной линии, — сообщил Ежов. Я спросил, почему именно там. Николай Иванович ответил: перед уходом заместитель потребовал карту ремонта мостов и приказал подготовить машину к вокзалу, откуда отходили поезда на север.

Я передвинул к нему ложную телеграмму, отправленную Ягоде. В ней тоже была названа северная линия. Ежов понял быстрее, чем мне хотелось, и предложил поставить людей на вокзале. Я запретил: если заместитель явится, его должны увидеть, но не спугнуть.

— Один наблюдатель от прокуратуры, один от военных, — распорядился я. — Ваш человек третьим. Никто не подходит без моего приказа. Если каждый потащит подозреваемого в своё управление, получим три протокола и ни одного ответа.

Ежов записал порядок и спросил, кому подчиняется группа. Я назвал военного прокурора. Он задержал карандаш над бумагой, потом дописал фамилию. Ещё вчера его комиссия входила в управление первой. Сегодня полезность не дала ему права командовать.

Из окружного штаба пришло второе сообщение. Поезд остановлен на военной ветке за станцией. Тухачевский ранен в левое плечо, кость не задета, кровотечение остановлено. Один красноармеец тяжело ранен в живот, Лыткин потерял много крови, но оставался в сознании.

Климов отказался открыть вагон местному врачу, потому что его привёл начальник районного отдела НКВД. Военный врач прибыл через двадцать минут вместе с прокурором и гарнизонным караулом. Только после этого дверь открыли.

Ворошилов перечитал строку о ранении дважды, застегнул гимнастёрку правильно и потребовал связь с Тухачевским. Прямой разговор был невозможен: полевой провод оборвался на станции, радиостанция молчала после повреждения питания.

— Передайте через прокурора, что командировка прекращается, — сказал он. Я отменил его распоряжение. Тухачевский должен был решить после осмотра врача, продолжать путь или вернуться. Снять его с задачи сразу после нападения означало выполнить половину чужого плана.

— Его только что чуть не убили, — возразил Ворошилов. — Поэтому он получит право выбрать, — ответил я. — Но опытная группа на Дальний Восток всё равно прибудет. С ним или без него. Нападение не отменяет решение государства.

Ворошилов прошёл к карте и отметил станцию синим карандашом. Он уже не требовал остановить весь замысел. Вместо этого предложил выделить второй штабной вагон и вести его другим составом, чтобы документы и люди больше не находились в одной цели.

Я согласился. Военные приказы отправлялись отдельно через фельдъегеря, а поезд Тухачевского после ремонта связи получал только маршрут и перечень проверяемых частей. Полный список опытной группы оставался в Москве до подтверждения прибытия.

Это был первый материальный урок стрельбы: безопасность нельзя было сводить к большему числу охранников возле одной двери. Я разделил человека, документы и полномочия на три потока. Чтобы остановить командировку, противнику пришлось бы ударить трижды.

Поскрёбышев доложил о звонке Ягоды. Нарком просил немедленного разговора и уже знал, что Тухачевский ранен в плечо. В официальном сообщении, направленном его управлению, о ранении не было ни слова, а ложная станция ещё не получила поезд.

— Соединяйте, — сказал я. Ягода начал с доклада: на специальный состав напали неизвестные, использовавшие форму и документы железнодорожной охраны. Его управление принимает меры для задержания виновных и просит передать живого исполнителя.

Я спросил, откуда ему известно место ранения Тухачевского. На линии возникла пауза. Ягода ответил, что сведения передал районный отдел после разговора с врачом. Я напомнил: районного врача в вагон не пустили.

— Значит, источник ошибся в порядке, но не в ранении, товарищ Сталин, — сказал Ягода. — Я установлю, кто передал непроверенное сообщение. Он не стал называть фамилию и вернул разговор к подследственности.

Я велел ему представить к утру список всех сотрудников, чьи удостоверения выдавались или заменялись за последний месяц, и отдельно указать, кто имел право командировать людей железнодорожной охраны. О станции и судьбе Лыткина я не сообщил.

— Живой задержанный есть? — спросил Ягода. Я ответил, что его ведомство должно было знать это раньше меня, если действительно управляло своими людьми. Нарком не повторил вопрос и попросил принять его немедленно.

Я назначил встречу на девять утра. До этого времени Ягода оставался у себя и не имел права покидать здание НКВД без согласования с Поскрёбышевым. Формально это называлось ожиданием доклада. По существу нарком впервые просил разрешения выйти из собственного кабинета.