— Домой заходили? Из жилищного отдела приходили? — спросил я. Сомов ответил, что ночевал дома: Анна иначе не пустила бы. Затем положил журналы на стол. Вчера управдом потребовал справку, что инженер действительно работает на заводе. Печать прокуратуры занимала половину листа, но управдом всё равно предупредил: охрана у проходной не считается постоянной работой.

— Поэтому вас вызвали не только за коробками, — сказал я. — Политическое дело по вам прекращается сегодня. Подписку о невыезде снимут. Охрану у квартиры уберут.

Сомов не поблагодарил. Он спросил, кто примет спорную партию после снятия обвинения. Девятьсот сорок коробок передач стояли на заводской площадке с весны. В двух цехах сменили подшипники и заново нарезали часть шестерён, но военная приёмка отказывалась подписывать общую ведомость.

— Сколько исправных? — спросил я. Сомов назвал семьсот восемьдесят две. Сто одиннадцать требовали замены вторичного вала, сорок семь — полной разборки. В акте оставили только два возможных ответа: либо все хорошие, либо все вредительские. Других граф не было.

Он открыл журнал. Красным карандашом напротив каждой коробки стоял результат стендовой проверки. Синим другой рукой были вписаны фамилии рабочих, допускавших брак. В конце страницы начиналась справка о связях этих людей с арестованным переводчиком Курбатовым.

Настоящая афера лежала перед нами открыто. Восстановленные германские станки провели как новые, разницу в цене разделили посредники и снабженцы. Изношенные направляющие давали неправильный зуб, слабые подшипники разрушались под нагрузкой. За это должны были отвечать люди с договорами, счетами и подписями.

Рядом строилось другое дело. Сломанную коробку превращали во вредительство, разговор с Сомовым — в организацию, фамилию переводчика — в иностранный центр. Хозяйственное воровство растворялось в политическом обвинении. Вор становился свидетелем против инженера и сохранял должность, если правильно называл врага.

— Кто держит приёмку? — спросил я. Сомов назвал представителя автобронетанкового управления. Тот соглашался принять годные поштучно, но требовал снять с него ответственность за прежние акты. Ворошилов велел ждать решения комиссии, а комиссия ждала окончательного решения по делу Сомова.

Круг замкнули аккуратно. Пока Сомов числился возможным вредителем, его измерения нельзя было признавать. Пока измерения не признавали, вся партия оставалась доказательством вредительства. Части ремонтировали старые коробки, а завод отчитывался о выполненном оборонном заказе.

Я позвонил Ворошилову. Он уже был в наркомате и ответил после первого вызова. Я продиктовал три числа. Климент Ефремович спросил, проверены ли они независимым стендом.

— Два стенда. Заводской и военный. Протоколы совпадают, — ответил я. Семьсот восемьдесят две коробки следовало принять, остальные исправить. Под ведомостью поставят подписи Сомов, военный приёмщик и начальник цеха, каждый за свои цифры. Политическую справку я запретил подшивать к техническому акту.

Ворошилов коротко рассмеялся и сразу перешёл к срокам. Первые двести коробок можно было отправить в Белорусский округ через двое суток. Остальные — партиями после повторной обкатки. Он потребовал письменный приказ до полудня и предупредил, что завод попытается включить сорок семь негодных в следующую ведомость.

— Поэтому Сомов отвечает лично, — сказал я. — Если пропустит одну, вернётся не под следствие, а к станку исправлять весь выпуск.

Инженер слышал разговор. Когда я положил трубку, он спросил, означает ли личная ответственность право остановить отгрузку. Я подтвердил. Он уточнил, сможет ли директор отменить его решение плановым заданием.

— Не сможет. Но если вы остановите годную партию ради спора с директором, отвечать будете сами.

— Это уже работа, — сказал Сомов и впервые за весь разговор отодвинул журналы от себя, будто решение можно было считать принятым.

Поскрёбышев принёс постановление прокурора. Из дела убрали антисоветские разговоры, связь с германской разведкой и «техническую группу Тухачевского». Остались подложные акты, незаконное задержание, избиение и закупочная афера. Сомов прочитал каждую страницу и поставил подпись только после исправления даты своего освобождения.

Он получил обратно паспорт и заводской пропуск. Из конверта выпала старая продовольственная карточка на имя дочери. Срок её действия закончился десять месяцев назад. Сомов положил карточку в карман вместе с паспортом.

— Это зачем? — спросил Поскрёбышев. Сомов ответил, что покажет карточку управдому: тот думает, будто семьи уже нет.

Я разрешил ему ехать на завод в кремлёвской машине. Не как награду. К полудню первые коробки должны были пройти повторный стенд, а за воротами уже стояли армейские грузовики. Один потерянный день означал ещё несколько машин без исправной передачи.

Перед уходом Сомов задержался у двери и спросил, снимут ли обвинение с его жены. Отдельного обвинения не было. В районной карточке стояла отметка: «семья проверяемого». Я велел уничтожить её при нём, но Сомов покачал головой.

— Уничтожите эту — напишут другую. Дайте копию с печатью, что проверка окончена.

Он уже знал аппарат лучше многих его начальников. Я распорядился выдать справку в трёх экземплярах: заводу, жилищному отделу и семье. Четвёртый оставался у прокурора. Одной бумаге в этой стране верили только до появления другой.

После Сомова вошёл Петров. Он не спал. На воротнике пальто засохла грязь, под левым глазом появилась красная полоса. Управдом ударил его ключами, когда понял, что обещанная комната выдумана.

— Список дал? — спросил я. Петров положил на стол лист из школьной тетради. На нём было одиннадцать адресов. Возле шести стояли фамилии людей, ещё не арестованных. Двое служили в железнодорожной охране, один работал на заводе Сомова, трое проходили свидетелями в делах Особого отдела. Источник списка он назвал без нового вопроса.

— Заместитель жилищного отдела держит у любовницы. Управдом видел, когда приносил ей уголь. За один хороший адрес она переписывает нужную семью в очередь раньше соседей.

— Как взяли? — спросил я. Петров ответил, что не забирал бумагу: управдом сам всё переписал после обещания ещё двух комнат.

Петров говорил без стыда. Для него список был работой, обещание — инструментом, семья за дверью — обстоятельством. Он не стал другим после подвала Сомова. Только понял, что прежний начальник может первым записать исполнителя во враги.

Я мог отдать его прокурору. Оснований хватало: незаконное задержание, ложь от имени ведомств, кража бумаг, обещание жилья за донос. Чистое решение выглядело справедливым и оставляло бы мне одиннадцать адресов без человека, способного объяснить, кто и за сколько ими торговал.

— Вы останетесь при комиссии до конца проверки, — сказал я. — Оружие не вернут. Каждый выход — с человеком прокурора. Если ещё раз пообещаете настоящую комнату живого человека, сядете в ту же ночь.

— А вымышленную можно? — спросил Петров. Я ответил, что сегодня придётся, и развернул карту Москвы.

Я развернул карту Москвы. Из одиннадцати адресов выбрали четыре. В каждом жила семья, которую можно было предупредить и на несколько часов вывести к родственникам. Пятый адрес добавил Поскрёбышев: пустая комната в ведомственном доме, прежде использовавшаяся для приезжих инструкторов.

Для каждого адреса подготовили отдельный слух. На Сретенке освобождались две комнаты инженера. У Красных Ворот — половина квартиры снабженца. В Замоскворечье — комната вдовы, которую якобы выселяли за непрописанного жильца. Пустое помещение записали за сотрудником НКВД, срочно направленным на Дальний Восток.

Петров передавал слухи разным людям. Один ушёл управдому, второй — паспортистке, третий — конторщице жилищного отдела, четвёртый — начальнику районной милиции. Пятый он назвал только той женщине, у которой хранился список. Если у пустой комнаты появится карточка, мы узнаем её дорогу.