Если утечка уже получила адрес Лаврова, менять пароль было поздно. Новый закрыл бы дверь перед тем, кого мы ждали. Старый оставлял дверь открытой и одновременно показывал каждого, кто решил, что ещё служит прежнему хозяину.
Через двадцать минут позвонил военный прокурор. Управдом закончил опись, поставил печать на одной комнате и велел семье Лаврова перенести вещи в меньшую. Жена ударила его актом по лицу. Понятые отказались подписывать, пока им не объяснят, куда выбыл хозяин.
— Петров вошёл? — спросил я. Прокурор ответил, что тот пробрался через соседнюю квартиру, сидит на кухне у дворничихи и предлагает забрать управдома сейчас. Я велел передать: за самодеятельность с него уже хватит. Пусть смотрит, кому управдом позвонит после выхода.
Прокурор помолчал и сообщил, что у Петрова нет права входить в квартиру, вести наблюдение и давать поручения районной милиции. Я ответил, что права у Петрова действительно нет. Есть одна ночь, после которой его либо вернут в участок под суд, либо оставят при комиссии как человека, знающего цену чужой комнаты.
Управдом вышел в половине одиннадцатого. До жилищного отдела было три квартала, но он пошёл в другую сторону. Петров двигался за ним через дворы, человек прокурора держался на противоположном тротуаре. На углу управдом вошёл в аптеку и попросил телефон.
Он назвал не фамилию, а номер. Сказал, что комната готова, семья шумит, но к утру можно вселять. Потом выслушал ответ и спросил, сохраняется ли обещание насчёт двух метров в соседней квартире. Из трубки велели ждать посыльного возле дома и никому не показывать карточку.
Петров вернулся во двор раньше управдома. В проходной комнате коммунальной квартиры он снял пальто и сел за стол вместе с Лавровыми. Старая мать приняла его за нового жильца и подвинула к стене табурет, чтобы он сразу видел, сколько места ему достанется.
— Я не за комнатой, — сказал Петров и положил ладони на стол, чтобы старуха видела его пустую кобуру.
— Все не за комнатой, пока хозяина не забрали, — ответила старуха и не стала возвращать табурет на место.
Она говорила спокойно. На столе стояла кастрюля с остывшей картошкой. Жена Лаврова собирала в наволочку детские вещи, хотя прокурорский работник уже снял печать и велел ничего не переносить. Приказ из Кремля она слышала, но бумаге, которую завтра мог отменить другой приказ, не верила.
Петров попросил оставить вещи на месте. Женщина спросила, где муж. Он ответил, что на службе и скоро придёт. Она посмотрела на его пустую кобуру, потом на дверь опечатанной комнаты и продолжила складывать рубашки.
Такой порядок не требовал приговора. Ему хватало слуха, служебной отметки и человека, заранее знавшего результат. Один составлял список на арест, второй снимал фамилию с продовольственной карточки, третий прикидывал мебель, четвёртый обещал освободившиеся метры тому, кто подпишет нужный протокол. Суд появлялся последним и удостоверял уже разделённое имущество.
В прежней истории эта привычка станет государственным правилом. Приказ НКВД о жёнах изменников Родины ещё только появится в августе 1937 года, но аппарат уже учился считать семью продолжением обвиняемого. Женщину отправят в лагерь не за её поступок, а за постель, стол и общую фамилию. Детей раздадут по приёмникам и детским домам, сменят документы, разорвут между областями. Для машины родство станет готовым доказательством.
Наверх будут уходить сводки о раскрытых организациях. Внизу останутся комнаты, пальто, пайки и должности. Террор держался не только на страхе перед Сталиным. Он создавал тысячи мелких выгод. Сосед получал квадратные метры, начальник — вакансию, следователь — выполненный план, доносчик — возможность расплатиться за старую обиду. Чужой арест превращался в очередь за вещами живого человека.
Сталину такая очередь была удобна. Он не мог лично написать миллионы доносов и опечатать каждую дверь. Зато мог построить страну, где люди делали это сами, потому что наверху заранее обещали безнаказанность. Одним давали право бояться, другим — право пользоваться страхом. Потом обе группы называли народной поддержкой.
Я мог сейчас разогнать жилищный отдел, посадить управдома и вернуть Лавровым печать, снятую с двери. Завтра на их место пришли бы другие. Бумага о комнате уже прошла тот же путь, что дело Сомова: донос, готовое решение, обещанная награда. Если выдернуть одного исполнителя, канал спрячется и найдёт новую семью.
Внутри поднялся короткий сталинский ответ. Взять всех. Управдома, понятых, жильца, жену. Допросить отдельно. Один заговорит. Комнату опечатать. Район закрыть до утра.
Рука уже потянулась к коробке с «Герцеговиной Флор». Я набил трубку, раскурил её от настольной зажигалки и несколько раз затянулся. Табак не успокаивал. Он отделял чужую готовую мысль от решения, под которым придётся поставить мою подпись.
Я не стану брать семью. Не стану и спасать систему от собственной жадности. Если комната была платой за донос, комнатой её и поймаем.
— Соедините с Петровым, — сказал я. Разговор провели через аппарат в квартире этажом ниже. Он выслушал приказ, не перебивая. До утра ему предстояло добыть у управдома весь список помещений, обещанных за услуги, но не забирать бумагу силой и не называть Кремль. Когда Петров спросил, чем платить, я ответил: тем же, чем платили ему.
Петров понял сразу. Он должен был пообещать управдому не два метра, а отдельную комнату. Настоящей комнаты я ему не давал. Я разрешал использовать надежду, на которой этот человек уже продал чужую семью.
— А если попросит ордер? — спросил Петров. Я велел показать, что он умеет обходиться без ордера, но руками человека не трогать: за ним следил прокурор.
Петров хмыкнул и спросил, останется ли обещание в силе, если список окажется полезным. Я сказал, что его собственная комната останется там, где находится. Для него это было больше, чем он ожидал получить.
В полночь управдом вернулся во двор. Посыльный опаздывал. Петров встретил его возле сараев, показал старое милицейское удостоверение и сообщил, что квартира Лаврова снята с выдачи. Взамен он предложил две комнаты на Мясницкой, освобождавшиеся после ареста бухгалтера с женой.
Управдом возмутился не арестом, а тем, что список прошёл мимо него. Петров назвал номер дома и этаж. Адрес ему передал прокурор: бухгалтер существовал, но жил в другом районе, был на свободе и не собирался освобождать ни одной комнаты.
— На Мясницкой всё Центральный район забирает. Бауманскому там не дадут, — возразил управдом и потребовал бумагу. Петров пообещал принести её утром, а сейчас назвать фамилию: кто первым поставит печать, тот и получит метры.
Управдом назвал фамилию заместителя заведующего жилищным отделом и потребовал вписать свою жену, а не себя. Потом достал из-за голенища сложенную вчетверо карточку. На лицевой стороне стоял адрес Лаврова, номер комнаты и две буквы. Оборот Петров не увидел: управдом сразу убрал карточку.
Посыльный появился через пять минут. Молодой мужчина в рабочем пальто подошёл со стороны трамвайной остановки, произнёс одно слово и получил от управдома отчёт. Петров слышал только ответ: «Опись закончена». Карточка осталась у управдома. Посыльный ушёл тем же путём.
Человек прокурора пошёл за ним. Через два квартала мужчина сел в грузовой трамвай, спрыгнул на повороте и исчез в проходном дворе. Задерживать его не приказали. Он унёс лицо, походку и направление, но не принёс фамилии.
Управдома взяли возле подъезда. Он не сопротивлялся, только потребовал вернуть карточку, которую Петров вытащил из его кармана. На обороте была пустая строка. Ни нового пароля, ни подписи там не оказалось.
Первый адрес дал исполнителя, но не вывел к ящикам. Человек, державший картотеку, проверил связь и оставил управдома отвечать за всё. К утру он узнает о задержании и сменит квартиры. У нас оставалось несколько часов, чтобы предложить ему более дорогую добычу.
* * *
Сомов приехал в Кремль после семи утра. Правую руку он уже не перевязывал, но два пальца сгибались не до конца. Под мышкой держал три заводских журнала. На обложке верхнего масляным карандашом было написано: «Коробки передач. Приёмка».
