— Руководить будете вы? — спросил Ворошилов.

— Военный прокурор.

— Прокурор не знает, какой ковш нельзя остановить посреди плавки.

Зорин держал шапку у бедра. Большой палец медленно сдирал с неё налипший снег.

— Поедем все, — сказал я. — Зорин остаётся директором до моего следующего приказа. От кабинета, телефона и печати его отстранить. Производство продолжить. Склад готовых деталей закрыть. Ничего не вывозить и не переплавлять.

— Есть, — ответил Ворошилов.

Тухачевский сложил таблицу.

— Есть, товарищ Сталин.

Зорин надел шапку только после того, как охрана показала ему на машину.

На завод мы вернулись той же колонной. Сомова посадили с врачом и прокурором. Директор ехал отдельно. Его машина шла между двумя автомобилями охраны.

У проходной уже стояли люди из управления. Они успели выставить стол, принести книги пропусков и построить начальников цехов. Рабочие второй смены проходили мимо, вытягивая шеи. Охрана оттесняла их к турникету.

Я вошёл в контору. Зорин остановился у собственного кабинета. На двери висела свежая сургучная печать.

— Кто опечатал? — спросил он.

Военный прокурор показал постановление.

— В моём кабинете телефон центральной связи. Без него не принять смену.

— Примете в диспетчерской, — сказал Ворошилов.

— Там слышит половина завода.

— Сегодня это полезно.

Зорин снял шинель и передал секретарше. Та взяла её обеими руками, но не ушла.

— Павел Андреевич, из литейного третий раз звонят. Спрашивают, выгружать ли печь.

Зорин посмотрел на меня.

— Разрешите ответить?

— При прокуроре.

Он прошёл к телефону в диспетчерской. Начальники цехов двинулись следом. Ворошилов остановил их ладонью.

— По одному. Остальные на места.

Сомова повели в отдел приёмки. Лестница была железная, ступени дрожали от прессов. На площадке инженер остановился и прижал перевязанную руку к груди.

— Далеко? — спросил врач.

— Когда тащили вниз, вы не спрашивали.

— Я вас вниз не тащил.

— Поэтому и отвечаю вежливо.

В отделе приёмки стояли два стола и несгораемый шкаф. На шкафу висел новый замок.

Сомов потрогал его пальцем.

— Мой был латунный.

Начальник военной приёмки достал ключ.

— После вашего отсутствия заменили по акту.

— Старый тоже уничтожили?

Тот вставил ключ не с первого раза.

— Потеряли.

Прокурор попросил акт. Начальник открыл ящик стола, достал папку и начал искать. Сомов смотрел на шкаф.

— Личная книга была внутри, — сказал он. — Чёрная обложка, сто сорок листов. Штамп лежал в нижней коробке.

Замок открыли. В шкафу стояли образцы металла, журналы, коробка с пломбами. Чёрной книги не было.

— Где? — спросил я.

Начальник приёмки перелистал папку ещё раз.

— Сомов мог забрать.

— Меня из коммуналки брали, — сказал инженер. — В трусах я её вынес?

— До этого.

— Зачем?

— Чтобы скрыть записи о партии.

Сомов подошёл к нему. Охранник шагнул между ними.

— Не мешайте, — сказал я.

Охранник отступил.

Сомов остановился вплотную к начальнику приёмки.

— В каком месяце я забрал книгу?

— В декабре.

— Число.

— Не помню.

— До брака или после?

— После обнаружения.

— Брак обнаружили на полигоне вчера.

Начальник приёмки посмотрел на прокурора.

— Я имею в виду заводской брак.

— Которого, по словам директора, не было, — сказал Тухачевский.

Зорин уже вернулся из диспетчерской. Встал в дверях.

— Я сказал, что комиссия Сомова признала корпуса годными после повторной обработки.

— Где решение комиссии? — спросил Ворошилов.

Начальник приёмки достал другой акт. Три подписи. Фамилия Сомова была первой.

Поскрёбышев положил рядом копию акта уничтожения штампа. Росчерки совпадали до наклона последней буквы.

— Обе подписи делал один человек, — сказал прокурор.

— Естественно, один, — ответил Зорин. — Сомов.

Поскрёбышев наложил листы друг на друга и подвёл к окну.

— Здесь совпадают даже остановки пера.

Зорин подошёл ближе.

— Что это доказывает?

— Что подпись переносили через копировальную бумагу, — сказал Сомов. — Я два раза одинаково фамилию не напишу, даже если трезвый.

Начальник приёмки вытер ладонь о брюки.

— Это предположение.

Военный прокурор забрал оба акта.

— Проверит эксперт.

Сомов попросил журнал плавок. Начальник литейного цеха принёс две тяжёлые книги. На корешках засохла формовочная земля.

Номер с внутренней стороны сломанного корпуса относился к плавке за двадцать третье октября. В журнале напротив стояло: «повторная термическая обработка». Ниже шла подпись мастера.

— Что делали повторно? — спросил Сомов.

Начальник литейного цеха провёл пальцем по строке.

— Нормализацию.

— Сколько держали?

— По режиму.

— Время.

— В журнале термического цеха.

Мы пошли туда. Между цехами лежал утрамбованный снег, сверху его покрывала чёрная пыль. Рабочие у вагонеток снимали шапки. Один не заметил нас и крикнул крановщику:

— Куда тащишь, слепой? На третий путь, мать твою!

Кран остановился. Рабочий обернулся, увидел охрану и спрятал рукавицы за спину.

— Куда тащили? — спросил я.

— Брак в переплавку, товарищ Сталин.

— Чей приказ?

Мастер вышел из-за вагонетки.

— Плановая очистка площадки.

— Когда приказали?

— После обеда.

— Кто?

Мастер назвал заместителя директора.

Зорин снял очки.

— Обычная работа. Забракованный металл возвращается в плавку.

Сомов заглянул в вагонетку. Сверху лежали корпуса с выбитыми номерами.

— Эти когда забраковали?

Мастер посмотрел на Зорина.

— Мне отвечайте, — сказал я.

— Сегодня утром.

— До приезда комиссии?

— После звонка с полигона.

Военный прокурор дал знак охране. Вагонетку откатили от крана. Мастер вынул из кармана распоряжение. Подпись заместителя директора была поставлена карандашом.

Тухачевский прочитал.

— «Негодное литьё немедленно возвратить в производство». Через час от него не осталось бы номера плавки.

— Брак всегда переплавляют, — сказал Зорин.

— После описи, — ответил Сомов. — А не перед комиссией.

Заместителя директора нашли в инструментальной. Он стоял у верстака и диктовал кладовщику перечень изъятого инструмента. Перед ним лежала раскрытая коробка со штампами.

При нашем появлении кладовщик закрыл журнал. Заместитель продолжил диктовать ещё два слова, потом замолчал.

— Старый штамп приёмки где? — спросил я.

— Уничтожен по акту.

— Как уничтожали?

— Распилили и сдали в металлолом.

— Кто пилил?

Он назвал инструментальщика.

Того привели из соседнего помещения. Мужчина лет пятидесяти, в кожаном фартуке, с металлической стружкой на рукавах. Он встал у двери и снял защитные очки.

— Штамп Сомова пилили?

— Нет.

Заместитель директора повернулся к нему.

— Подумай, Никитин.

Никитин сжал очки. Одна дужка хрустнула.

— Я подумал ещё тогда. Мне принесли акт без железа. Сказали расписаться, что принял лом.

— Кто сказал?

Он назвал начальника приёмки.

— Расписались?

— Расписался.

— Почему?

— Потому что дома четверо. А у него в кабинете телефон и два человека из района.

Начальник приёмки шагнул к нему.

— Ты врёшь.

Никитин поднял сломанную дужку.

— Ага. Только железа всё равно не было.

— Где штамп сейчас? — спросил Тухачевский.

— Не знаю.

— Кто знает?

Никитин посмотрел на заместителя директора.

Тот положил карандаш на верстак.

— Инструментальщик спасает себя. Сомов мог оставить штамп у него до исчезновения.

— Я его два месяца не видел, — сказал Никитин. — Зато вашего шофёра видел. Приезжал ночью, забирал коробку из сейфа.

— Какого числа?