— Девятого декабря.

Петров вывел Сомова из коммуналки девятого.

Поскрёбышев записал фамилию шофёра.

— Он сегодня на заводе?

Секретарша Зорина ответила из коридора:

— Машину отправили в районное управление. Шофёр выехал утром.

— Вернуть, — сказал я.

Она не двинулась, пока Зорин не кивнул.

— Выполняйте приказ товарища Сталина.

Секретарша ушла к телефону.

Сомов взял из коробки новый штамп. Повернул боком.

— Делали здесь. Сталь та же, рукоять та же.

— Старого нет, — сказал Тухачевский.

— Старого нет. Зато есть копия акта, журнал без книги и брак, который повезли в печь.

— Этого достаточно для задержания, — сказал Тухачевский.

Ворошилов поднял из коробки ещё один штамп и поставил обратно.

— Заместителя и начальника приёмки задержать. Директора оставить на заводе. Иначе к утру никто не подпишет металл.

Тухачевский посмотрел на меня.

— Директор уже отдал приказ переплавить корпуса.

— Приказ подписал заместитель, — сказал Зорин.

— В вашем кабинете.

— Это ещё нужно доказать.

— Доказывать будете прокурору, — сказал я. — С завода не выезжать. Разговоры только при охране. Заместителя и начальника приёмки взять. Инструментальщика оставить у прокурора как свидетеля.

Зорин застегнул китель до верхней пуговицы.

— Кто будет руководить отгрузкой?

— Отгрузки не будет, пока Сомов и военная приёмка не проверят каждую деталь этой серии.

— Тогда завод сорвёт план.

— План уже лежит на полигоне кусками.

Зорин больше не возражал.

До ночи вскрыли склад готовой продукции. Корпуса октябрьской плавки стояли в трёх разных рядах. В одном на бирках значилось «годные», во втором — «после исправления», в третьем — «на переплавку». Клеймо старого образца было на всех.

Сомов потребовал выборочно разбить два корпуса. Зорин отказался уничтожать готовую продукцию без акта. Ворошилов составил акт сам и подал ему на подпись.

— Подписывайте.

Зорин прочитал до конца.

— Здесь ответственность возложена на меня.

— Вы директор.

Зорин подписал.

Первый корпус выдержал удар. На втором по стенке пошла тонкая трещина. Сомов попросил керосин и мел. Трещина проступила чёрной линией.

— Режим сократили, — сказал он. — Их вытащили раньше, чтобы закрыть месячный выпуск.

Начальник термического цеха принёс журнал. Время выдержки в нём соответствовало норме. Поскрёбышев нашёл сменный табель печи. По табелю горелка была погашена на два часа раньше.

— Журнал заполняли после смены, — сказал начальник цеха.

— Кто велел? — спросил я.

Он назвал заместителя директора.

— Зорин знал?

Начальник посмотрел на директора.

— Я ему докладывал, что график не выдерживаем.

— О сокращении режима?

— Я сказал: либо выдержка, либо план.

— Что он ответил?

Начальник термического цеха поправил ворот спецовки.

— Сказал, план обсуждать не имею права.

Зорин снял очки и протёр их платком.

— На каждом производственном совещании начальники цехов требуют снизить задание. Если выполнять все требования, армия останется без машин.

— Сейчас армия с машинами, которые ломаются, — сказал Тухачевский.

— Потому что ваша приёмка подписала.

Сомов ударил ладонью по столу. Перевязанная рука осталась у груди.

— Моя приёмка забраковала.

Зорин на него не посмотрел.

— Вашей подписью партия принята.

Военный прокурор поднял оба акта.

— Подпись проверят.

Я приказал оставить печи в работе. Все корпуса октябрьской плавки отделить. Новые партии принимать при двух инженерах: один от завода, второй от Наркомата обороны. Зорин сохранял должность, но лишался права единолично менять режим и выпускать военную продукцию. Каждое его распоряжение по спорной серии копировали для прокурора.

Тухачевский попросил слова.

— Разрешите остановить производство корпусов до проверки технологии.

— Тогда что будете испытывать весной?

— Исправные машины. Пусть позже.

Ворошилов развернул ведомость поставок.

— Позже корпус получит половину тягачей. Исправность остальных мы ещё не доказали.

— Вы предлагаете продолжать брак.

— Я предлагаю отделить плавку, вернуть полный режим и поставить военного инженера у печи.

— Завод будет работать под караулом?

— Сегодня уже работает.

Тухачевский закрыл таблицу.

— Прошу записать моё предложение об остановке спорной линии до контрольной плавки.

— Запишите, — сказал я Поскрёбышеву. — Контрольная плавка завтра. До результата готовые корпуса не отгружать.

Тухачевский ответил не сразу.

— Есть.

Сомов сидел у окна. Врач менял ему повязку прямо на стуле.

— Вы останетесь на заводе, — сказал я.

Он поднял голову.

— В подвале или дадут стол?

— Стол дадут. Охрану тоже.

— Домой нельзя.

— Пока нельзя.

— А жена с Нинкой?

— Комнаты вернули. Печать сняли.

— Клавдия их сожрёт.

— За квартирой будут смотреть.

Сомов усмехнулся одним углом рта.

— Вот обрадуются. За ними теперь сама власть смотрит.

— Работать сможете?

— Левой рукой писать научусь. Правой пока только показывать виновных.

— Показывайте детали.

Ему поставили стол в лаборатории. Дверь охраняли двое: один от военной прокуратуры, второй от моей охраны. На табурет рядом сел врач. Сомов открыл журнал контрольной плавки и начал диктовать помощнику номера проб.

* * *

Петров пришёл в районный жилищный отдел к закрытию.

За ним шёл человек прокуратуры. Второго он не видел, но два раза заметил в витринах одну и ту же серую шапку.

В коридоре пахло мокрыми валенками и чернилами. Секретарь складывал дела в шкаф.

— По Сомову, — сказал Петров.

— Приём окончен.

— У меня служебное.

— У всех служебное. Завтра.

Петров положил на стол удостоверение. Секретарь прочитал фамилию и вернул.

— Ордер приостановлен прокуратурой.

— Я про прежнее решение.

— Какое прежнее?

— Комнату обещали мне.

Секретарь засунул связку дел в шкаф и повернул ключ.

— Значит, плохо обещали.

— Кому выписали?

— Справку не дам.

— Я фамилию знаю. Муж сестры начальника.

Секретарь поправил стопку чистых бланков.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хочу услышать, как вы это объясните.

— Тебе сейчас другое объяснять придётся. Весь район знает, кого ты без бумаги возил.

Петров убрал удостоверение.

— Начальник где?

— У прокурора. Может, в твою комнату и вернётся.

Секретарь взял пальто и вышел. Дверь кабинета закрыл перед лицом Петрова.

Во дворе ждала Клавдия Мартынова. Платок завязала под подбородком, в руке держала сетку с пустой бутылкой.

— Петя.

— Не Петя я вам.

— Теперь, значит, товарищ Петров? А когда инженера вели, сам на кухне чай пил.

— Чего надо?

Клавдия посмотрела на человека прокуратуры у ворот.

— Не здесь.

— Мне с вами шептаться не о чем.

Она достала из рукава сложенную бумажку.

— Тогда это выкину.

Петров не взял.

— Что там?

— Фамилии. Кто к Сомову приходил до тебя. Один с завода, другой из органов. Я всё записала.

— Зачем?

— На всякий случай.

— Опять комнату хотите?

— Не всю. Сыну половину маленькой. Сомовым большая останется.

Петров рассмеялся. Клавдия отступила на шаг.

— Чего ржёшь?

— Инженер живой. Жена с дочкой дома. Прокуратура у двери. А ты уже комнату режешь.

— Живой сегодня. Завтра вредителем окажется. Тогда чего метрам пропадать?

Человек у ворот повернул голову.

Петров перестал смеяться.

— Бумагу давайте.

— Сначала скажи, что мне будет.

— Если врёте — протокол. Если не врёте — другой протокол.

— А комната?

— Комнату враги народа придумали. Чтобы такие, как мы, друг друга за неё продавали.

Клавдия спрятала бумагу обратно в рукав.